|
ВИКТОР
ВИКТОРОВ
НАЕДИНЕ С СОБОЙ
(отрывки)
Я
долго упрашивал его прислать мне эти письма. Он долго
отказывался, а когда наконец согласился, то я понял, почему
он так упорно не хотел их показывать даже мне, своему
другу. В этих письмах было столько личного, в них кричала
такая душевная боль, скрывалось такое безысходное
одиночество, что нужно было мужество, чтобы поделиться всем
этим с кем-то другим, даже близким человеком.
Эти письма журналист и литератор Виктор Викторов написал
покинувшей этот мир несколько лет назад жене, туда, где
обитает ее душа сегодня, и где она, он уверен, его может
услышать. Нет, не писал, он с ней просто говорил. С ней и
собой. Один на один.
Она была для него всем. Солнцем, воздухом, мирозданием.
Только при ее жизни он этого не сознавал, лелея свое
творческое ego. Их дом всегда излучал
тепло и гостеприимство, открытый в любое время для друзей. И
хотя не всегда жизнь улыбалась им, жена мужественно
оберегала их кров, никогда не жалуясь, не падая духом,
принимая на свои совсем не сильные плечи возможные удары
судьбы
Михаил СТОЯНОВ
Май 1989 года.
Онкологическая клиника. Москва.
«Моя Инна». Из ее клеенчатой
тетради.
8 июня
операционный день.
«С утра приняла душ. Тщательно и бережно мыла грудь. Жаль,
что в последний раз
Последнее, что сказал доктор: если в
левой груди сектор большой уберем всю
Убрали обе
Левую и правую. Обе
»
2004 год. Июнь. Из
той же тетради. Только уже здесь, в Саарбрюкене. Клиника
«Winterberg» на горе. Видна отовсюду.
«Встать хотя бы на
одну ногу. Ведь есть одноногие, и ничего, бегают
»
(Ее кости день за днем превращаются в паутину. Их съедает
рак. Боли
)
24 августа. Другая,
очередная Саарбрюкенская клиника, уже не важно, как зовется.
«
Из больничного
окна только они и видны мне облака. До самого горизонта.
Кто сказал, что они
плывут?! Они работают. Ближе к горизонту это большие люди,
лежащие на спине ко мне в профиль. Я увидела в них всех
своих родных и близких. Они вели большую работу: двигались и
превращались в других людей».
Они жили, двигались,
воссоздавались. В ее живом воображении.
Она хотела для нас с ней спальню, я больше не собирался
писать и мне, выходило, комната отдельная была ни к чему. И
у нас впервые появилась спальня, одна на двоих.
Я услышал ее, наверное, не сразу, отложил в сторону свое
ночное чтиво; комната была освещена двумя ночниками,
едва-едва, будто свечками. Обошел наши кровати, подсел. Она
разговаривала с небом.
Нет, она была во сне. И наяву тоже.
И она приняла меня в свой сон, прямо здесь, в этой нашей
спальне.
По образованию она была театральный художник, отнюдь не
актриса театральная, по практике художник-иллюстратор. А
что по мечте я теперь не знаю и, наверное, никогда не
узнаю.
Потом она заговорила о красоте балетного танца, о красоте
городского пейзажа Люксембурга. Обо всем этом будто
видела сейчас там, во сне, а рассказывала мне сейчас здесь и
наяву. Себе и мне тоже
«Это моя Инна». Жена моя. О ней моя речь.
В прошлой жизни она была человеком здравомыслящим, в меру
ироничным и веселым, но никак не возвышенного склада ума.
Она обладала редким обаянием как особым талантом, специально
выделенным Богом в качестве главного достоинства. С ней
нельзя было поссориться на работе. Не потому, что она всем
все прощала, а потому, что никто не хотел с ней ссориться.
Ей хорошо было среди людей, им тоже с ней было хорошо.
Может быть, я не заметил в ней, не услышал какой-то
стеснительной мечты? Не снизошел до этого внимания в течение
жизни?!
Я восклицаю теперь: «Боже!» Но прощения не прошу. Нет его
мне. И его не хочу, прощения ненамоленного.
Она взяла мою руку в
свою, пыталась греть ее дыханием.
Дыхания не хватает, она улыбнулась.
И тогда она поцеловала мою руку.
Я стал целовать ее руки, глаза, губы.
Я тебя люблю. Больше всех, имея в виду дочь и внучку
свою любимую.
Я впервые об этом сказал: «Я тебя люблю».
И я увидел, как она засветилась каким-то особым внутренним
небывалым светом. Такого внутреннего свечения я вообще
никогда не видел ни в ком.
Я тогда не знал: это было прощание. Последняя наша ночь
вдвоем.
На другой день ее увезли в больницу, и оттуда она не
вернулась.
Ты как-то сказала,
потом еще и еще раз повторяла, чтобы я сел за письменный
стол, наконец, и если писать больше не о чем, пиши мне
любовные письма. И, конечно, об этом с улыбочкой человека
стеснительного, не привыкшего «назидать» кого-либо, меня тем
более я старше.
Для тебя был такой контраргумент: увы, не обладаю
бесстыдством откровенности, этим видом раскованности никак
не одарен, а без нее как быть в эпистолярном жанре? Никак.
Даже если письмо мое нам с тобой, и больше никому.
Ну и ладно. Ты хотела, я пишу. Будем считать, кончился для
моих мозгов «мертвый час».
Ветра не было, тихая Саар-река несла свои мутные воды через
весь наш с тобой город к выходу из него и дальше.
Куда рвалась? Зачем старалась?
Вместе с тобой мы здесь никогда не были, не сподобились или
просто не дожили вдвоем. Я дожил, порознь
Я тут один. На то
и набережная пустынная, на то и осень.
Смотрю на противоположный берег. На деревья смотрю,
«остриженные» до скульптурной оголенности. Как оскопленные.
Без вершин даже.
Такими, на первый взгляд, одинаковыми они выстроились до
выхода из города.
Но именно такими, словно лишенными фона и тени, без птиц,
наверное, без ничего вообще, они мне интересны, они мне
соответствуют
Более того, у каждого, если приглядеться, есть своя
скульптурная выразительность.
Я хожу сюда, как на кладбище, к могилам. Если бы умел
помолился.
Здесь ближе к тебе.
Дождь мелко сыплет по зонту, шепотом.
Молиться не пытался никогда, перекреститься тоже. Хотя
крещен. И Бога не отвергаю. Но и любви к нему не испытываю.
Любовь вещь предметная.
Пришла весна, и деревья на той стороне Саара весело
покрылись шапками зелени, а летом, в пору лютой жары, те же
деревья достигли своей парковой завершенности.
Но теперь уже мне не «соответствовали».
Когда-то давно, почти в
молодости, нам рассказали, действительно, страшную историю.
Наша знакомая пришла к себе домой однажды и застала мертвыми
отца и мать. Сначала мать умерла от сердечного приступа, и
тут вслед отец, от горя (почти двадцать лет ГУЛАГа за
спиной
).
С тех пор нашу дочь преследовал страх панический. За нас с
тобой, что и с нами нечто подобное случится.
У тебя же, именно с тех пор появилась навязчивая идея: тебе
и мне умереть вместе, в одночасье. Всю жизнь ты к этой мысли
возвращалась. А я свое твердил: это несправедливо, ты на
десять лет моложе, да и женщины живут дольше нас, мужчин.
Словом, не хочу я без очереди туда, даже с тобой вместе
шутил я так.
Не умно и не остроумно тоже. Что-то стояло наверняка за этой
навязчивой идеей вместе умереть.
А я только слышал, что ты говорила, но не подслушал, что на
уме было и на душе. Не достучался, пренебрег. Теперь стыжусь
и страдаю, ищу ответа в нашем прошлом, в его живой фабуле.
Не должна женщина оставлять мужчину одного на этом свете. На
то ей и положено жить дольше.
_______________________________________________________________________
Виктор Викторов
журналист,
литератор. Много лет работал в популярных московских
изданиях, лауреат журналистских премий. Автор ряда повестей
и рассказов. В настоящее время живет в городе Саарбрюкен,
Германия.
Главная
О журнале
К нашим авторам
Подписка
Архив
Ваше мнение
Контакты |
