|
ВЛАДИМИР ПОРУДОМИНСКИЙ
ЧЕЧЕВИЧНАЯ
ПОХЛЕБКА
«- А я вам говорю, черемша – лук. Собираясь в командировку, я достал с полки энциклопедический словарь. В энциклопедическом словаре Чечни не было. Чечевица была. И черемша была. И чехартма. Чечни не было. Ни Чеченской республики, ни чеченцев, ни чеченского языка... Удивительная страна! Не говоря уже об истории, которую переписывали всякое десятилетие, а то и чаще, иной раз, как выражаются нынешние, с точностью до наоборот, географию тоже не оставляли в покое. Целые регионы рождались, умирали и снова возникали на карте в новом очертании границ, подчас и с новым названием. Мой давний знакомый, не склонный к разъездам житель Земли, со дня появления на свет и до последнего своего дня почти не покидавший пределов родного города, обитал, если судить по бумагам, поочередно во Владикавказе, Орджоникидзе, Дзауджикау, снова в Орджоникидзе и, наконец, снова во Владикавказе. В начале восьмидесятых, когда престарелые руководители страны, словно в предчувствии непонятных времен, принялись поспешно переселяться в лучший мир, оставляя память по себе лишь именами-переименованиями на географической карте, воздушный пассажир, пожелавший перелететь из вчерашних Набережных Челнов во вчерашний Ижевск, слышал в аэропорту по радио нечто совершенно инфернальное: «Самолет, отправляющийся по маршруту Брежнев –Устинов...» Некоторых городов, даже целых территорий, как мы теперь знаем (впрочем, и раньше знали, догадывались), на географической карте – бдительности ради – вовсе не помещали и, даже в эпоху освоения космоса, когда спутники, как навязчивые фотографы, принялись сутки напролет общелкивать наш небольшой шарик, те же бдительные геодезисты-картографы, чтобы запутать врага, умышленно изменяли на картах масштаб, искажали направления. В те самые пятидесятые годы, о которых пойдет далее речь, редактор нашего журнала вознамерился дать в одном из номеров полосную фотографию – вид города Рязани, снятый со стены рязанского кремля. Но, по слову поэта, чуткая цензура в журнальных замыслах стеснила балагура: никаких снимков сверху – так называемых панорамных – публиковать не разрешалось. Цензурный генерал, к которому мы обратились, получив отпор от нашего неуступчивого цензора, в ответ на доводы о совершенной невинности представленной картинки, по-отечески втолковывал нам, неразумным: «Вам кажется, что на фотографии ничего такого нет, а между тем американский летчик положит ваш журнал в планшет и полетит бомбить Рязань». Ужасы грядущей катастрофы, возникшие в нашем воображении, вкупе с генеральской чуткостью принудили нас отказаться от неблаговидного намерения. Впрочем, если обратиться к официальным свидетельствам, в пору, о которой я пишу, никакой цензуры и не было вовсе. Само это слово цензура, будучи употреблено неосмотрительным сотрудником издательства или автором в настоящем времени, таило в себе угрозу строгого наказания. Не существовало в нашей удивительной стране цензуры – и весь сказ. Тот же энциклопедический словарь сообщал о цензуре в России исключительно в прошедшем времени, в эдаком плюсквамперфекте: была, сплыла, подразделялась на предварительную и карательную и т.п. Имелось, правда, учреждение, которое охраняло (именно охраняло, ни на кого не нападая) нашу печать от случайного или намеренного (враг внутренний и внешний не дремлет!) появления на ее страницах военных и государственных тайн, – но при чем здесь цензура? В осьмнадцатом столетии, как раз когда в России (царской, разумеется) была введена цензура, живописцы тешились картинками-обманками: посмотришь, вроде бы перед тобой объемный предмет, а приглядишься внимательно, тем более попробуешь наощупь, гладкая дощечка или холст. Вот так и жили – куда ни бросишь взгляд – среди обманок: среди того было, которого не было, и того не было, которое было. ...Гостиница в Грозном размещалась, помнится, в старинном здании с высокими потолками и просторными коридорами. Номер попался двухместный – две широкие постели стояли, как в супружеской спальне, тесно прижавшись одна к другой. Я не люблю двухместных номеров. Не лидер по натуре, человек ведомый, я непременно оказываюсь во власти соседа: покорно тушу свет, когда он произносит что-нибудь вроде «ну, пора на боковую», или, наоборот, раздираю слипающиеся глаза и полночи тоскливо слушаю разные истории из его жизни. Впрочем, за годы журналистских странствий оказывались иногда и весьма примечательные соседи. Помню, в Душанбе (тогда еще Сталинабаде), прежде чем войти в отведенную мне комнату, я спросил у коридорной про соседа. «А вот сейчас узнаете», – сказала коридорная и засмеялась. Я толкнул дверь. Навстречу со стула поднялся коренастый человек с желто-смуглым лицом и гладко приглаженными темными волосами, протянул руку: «Михаил Лермонтов». С этим Лермонтовым мы душа в душу прожили несколько дней, точнее – вечеров, поскольку оба допоздна бегали по делам, приведшим каждого из нас в город у подножья Памира: пили вино, обсуждали новости, сыграли шахматный матч из шести партий, который я проиграл всухую, и курили по ночам в постели, поскольку оба не могли отделаться от этой дурной привычки. Однажды среди ночи, когда мы, попыхивая папиросами, с интересом беседовали, – сосед рассказывал мне о своей исполненной опасностями тайной любви к немецкой девушке в померанском городке, где стояла его часть после окончания войны, – здание гостиницы вдруг основательно качнуло, мне почудилось, будто стена на мгновенье отплыла куда-то вбок, в коридоре послышались поспешные шаги, ночная дежурная нервно постучала в дверь и крикнула, что началось землетрясение, – всем немедленно одеться и выйти во двор. «Стоит ли из-за такой ерунды, которая случается здесь каждую неделю, обрывать приятный разговор и оставлять теплую постель», – то ли спросил, то ли провозгласил Лермонтов, и мы остались лежать. Землетрясение длилось недолго, всего несколько толчков еще, и он без помех довершил свою историю, которую поведал увлекательно, тонко и красиво, не посрамив имени автора «Тамани» и «Фаталиста». Вообще-то более обоснованно было бы встретить подобного соседа здесь, в Грозном: как раз в этом месте земной поверхности, именуемом тогда крепостью Грозной, служил в боевом отряде поручик Лермонтов. Но моим соседом оказался коротконогий рыжеватый человек с маленькими желтыми глазами и нерусским именем Хамзад. На подробное знакомство времени не оставалось: меня уже ждала, не позволяя рассиживаться, машина, присланная из управления Грозненского нефтяного района. «Вечером увидимся, – вежливо пообещал я новому знакомому. – Посидим, поговорим». Первая моя встреча в управлении завершилась на удивление быстро. Толковый сотрудник, ко мне приставленный, четко определил круг наиболее интересных для меня вопросов, снабдил меня кое-какими материалами, с которыми необходимо было ознакомиться и отвел в управленческую столовую, где имелся вполне приличный и притом дешевый комплексный обед: борщ, котлеты с макаронами и винегрет, посыпанный мелко нарезанной пахучей, острой на вкус зеленью. «Черемша, – объяснил приставленный ко мне сотрудник. – Дикий лук такой, а на самом деле по вкусу и по запаху – чеснок». Я недоуменно спросил: «Почему же – лук, если на самом деле чеснок?» Толковый сотрудник впервые за несколько часов в неведении пожал плечами: «Кто его знает. Такая ботаника». В голове зажужжало давнее, бессчетно читанное и слышанное: «А я говорю, черемша – лук. А я говорю, чехартма – мясо». По крайней мере ясно, что есть что. Я немного побродил по городу. Стоял конец февраля, погода промозглая, неуютная. Деревья в сквере чернели мокрой корой. Я заглянул в книжный магазин (в провинции иногда случалось найти незалежавшиеся в столице сокровища), помедлил перед отсыревшим, с потекшими буквами щитом кинотеатра, не поманившим чем-либо привлекательным, купил в киоске трубочку едких от фруктовой эссенции леденцов в надежде унять чесночный запах и горьковатый привкус во рту – и направился к гостинице. День только начал сваливать к вечеру, оставалось несколько часов, чтобы (я полагал) побыть одному, выпить в буфете стакан-другой чаю и проглядеть прихваченные в управлении материалы. Но мой сосед оказался
дома. Он был не один. В номере с ним находилась гостья –
худенькая, бледная девушка, о которой, едва взглянув на нее,
я начал навязчиво думать, что она замерзла и голодна. На ней
было старенькое голубое платье с несвежим кружевным
воротничком. Они сидели за столом и пили вино, дешевое вино,
от которого, когда его много пьешь, по щекам начинают ползти
мурашки, а на другой день нестерпимо болит голова.
Перспектива два-три часа таскаться по загустевшим сумерками
улицам, как и тоскливо зевать в убогом зале кинотеатра,
пропахшем отсыревшими пальто, показалась мне не самой
радужной. Но что поделаешь: обстоятельства нашей тогдашней
жизни приучили нас бережно ценить скудно отмеренные кубатуру
и время, которые удавалось заполучить для любви. Я
приветливо поздоровался, бросил папку с материалами на
кровать и, подмигнув соседу, сказал, что иду в кино…
Владимир Порудоминский
– писатель,
историк. Известен как автор многих научно-художественных
произведений о русских писателях, художниках и деятелях
культуры 19-го века, в том числе беллетризированных
биографий, вышедших в популярной книжной серии «Жизнь
замечательных людей». Главная О журнале К нашим авторам Подписка Архив Ваше мнение Контакты |
|
|