ЛЮБОВЬ КАМЕНЕЦКАЯ

«ТЕБЕ ХОРОШООО…»
(отрывок)

«Тебе хорошооо, у тебя сестраааа ...» – ныла Олька, волочась за мной по лестнице вниз – мы жили в соседних квартирах. Она всегда так ныла, когда мы шли в школу. Ольку перед школой ее мама упичкивала завтраком  до такой степени, что у нее закрывались глаза, и было трудно дышать.
Она была последненькая в семье, до нее с большим разрывом по возрасту еще три девочки, все высокие, крупные, громкие, в родителей, только Олька – заморыш-лягушонок. Так что в плане наличия сестры она тоже была не обижена. Смысл ее нытья заключался в том, что меня в школу отправляла не мама, а старшая сестра: оглядывала через очки ироническим взглядом, привычно и не обидно дергала за косичку и давала согнутой коленкой «поджопник» по направлению к двери как сестринское напутствие вести себя примерно и быть хорошей девочкой. Сестра меня любила, но мою хорошую успеваемость в школе воспринимала с негативным недоумением, как врожденный порок. Cама она предпочитала  свои послелешкольные, а иногда и вместошкольные часы проводить, сидя на заборчике соседского палисадника  с подружками, сплетничая и хихикая, и положение вечной троечницы ее вполне устраивало.

«Тебе хорошооооо, у тебя портфель...» – дребежжал у меня за спиной Олькин, задавленный огромным синим ранцем голос. Интересно, а кто ее заставляет таскать в школу все эти линеечки, пенальчики, набор ручек с разными чернилами, краски и толстенный альбом, записные книжечки, куколки и еще фиг знает что, а на переменках сидеть за своей партой и бдительно охранять эти свои сокровища, да еще и рыдать, когда ее заграничный, невиданной красоты розовый ластик, пахнущий клубникой, кто-то все же умудрился стырить?
Я пижонничала. У меня был мой прошлогодний – или прошлопрошлогодний ранец, но ходить я с ним стеснялась, предпочитая стянуть сестринскую сумку, она казалась мне верхом элегантности, и все школьние прибамбасы в нее со скрипом, но влезали.

Пропажу сумки сестра воспринимала благожелательно, как указание свыше в школу не ходить, и только если родители застукивали ее за прогулом, указывала виновника: «Любка взяла опять мою сумку, а с чем я пойду?!»  Впрочем, в любом случае больше двух-трех тетрадок она не носила в школу никогда, и сумкой этой не пользовалось давным давно.
«Тебе хорошооооо, у вас Зойки Матвеевны нет», – делилась со мной Олька школьными впечатлениями о ненавистной математичке.

Пoсле третьего класса я перешла в английскую школу, чуть подальше от дома, так что мы теперь ходили в школу до угла вместе, а потом расходились, она в свою математическую, я в свою английскую.
«Тебе хорошoooо, тебe на сольфеджио не идти», – стонет Олька по дороге в музыкалку. Я ее провожаю, сама я в музыкалке не учусь – бесполезно, слух у меня еще хуже, чем голос. Чтобы скрасить дорогу, мы развлекаемся – несем ее нотную папку с выдавленным на черном дерматине профилем Чайковского, за две ручки, каждая за свою, сильно раскачиваем, и на счет «Три, опппляяя!» одновременно отпускаем. Нaблюдаем, как улетает несчастная папка и шлепается в нескольких метрах впереди нас, подбегаем, снова берем ее за ручки, раскачиваем и снова отпускаем – и так всю дорогу до школы. Могу только добавить, что музыкантом Олька не стала.

Зимой мы развлекаемся иначе. Вдоль площади, на которой горит газовый язычок Вечного огня, тянется высокий кирпичный парапет, а вдоль него – скамеечки для отдыха трудящихся и бездельников. Мы с Олькой – бездельники. Игра такая: нужно вскочить на скамейку, пробежать по ней, с разбега допрыгнуть до следующей, потом до следующей – и так, обежав и обпрыгав по скамейкам весь полукруг площади, вскарабкаться на каменную стенку, а с нее головой вниз кувырнуться в снежний сугроб, наметенный у ее основания.
Олька – молодец, скакала за мной и кувыркалась, а потом, мокрые и облепленные снегом так, что на рейтузах и варежках снег сбивался в твердые ледяные комочки и дышать становилось больно, потому что наглотались холодного воздуха до колотья в легких, мы шли домой, и Олька пела: «Тебе хорошоооо, у тебя ноги длинные, тебе прыгать легко…»  или  «Тебе хорошооо, а у меня сапоги новые насквозь мoкрые, мне сейчас от мамы попадет…»

Потом пришла пора косметики. Маленькие картонные прямоугольнички с черной тушью и щеточка. В тушь надо плюнуть, повозить там щеточкой и все это намазать на ресницы грязными комочками. У меня на это не хватает терпения – ни намазать аккуратно, ни подождать, не хлопая глазами, пака тушь высохнет. Ресницы, толстые и мохнатые, похожие на ножки паука, загибаются и попадают в глаза. Глаза щиплет нестерпимо, хуже, чем мыло, и я опрометью несусь в ванну смывать всю эту красоту. Олька хлюпает носом, сопит от напряжения, но терпит. Ждет, пока высохнет, и аккуратненько накладывает еще слой. Огромные тяжелые  черно-гуталиновые ресницы давят на веки, так что глаза томно полузакрываются, влажно блестят из-под кукольных ресниц. Да, ничего не скажешь, очень Ольке идет краситься, совсем другой вид – вдруг взрослая, шикарная такая, сейчас бы сказали – гламурная. Ей и самой нравится, от зеркала не может оторваться, но по привычке жалуется: «Тебе хорошооо, ресницы черные, красить не надо…»

Олька старше меня на год, но ниже на целую голову, тщедушненькая, болезненная, вечно-то ее тошнит, вечно живот болит. «Не в коня корм», – горюет тетя Надя, ее мама, целый день протирая какие-то супчики-пюре для Ольки. И Олька горюет, что плoхо растет. Убивается по комиссионкам, кучу денег тратит на шмотки привозныe; ee родственники работают в КГБ и где-то по закрытым распределителям что-то получают; бездетная ее тетка прислуживает и подслушивает в Эквадорском посольстве, и ей чего-то там послы дарят – дубленочка канадская, зашибись, вышитая; юбка длинная розовая  итальянская  неземной красоты, блузочка шелковая с отливом… Я даже и не знала, что такие шмотки на свете бывают и что кто-то их достает и продает, и нормальный советский человек это может,  хоть и с переплатой да купить – мне даже в голову не приходит примерить такой сценарий для себя, я просто любуюсь Олькиными заграншмотками, как солнечным закатом, отвлеченно. Но на маленькой кривоногой Ольке эти вещи как-то тускнеют, теряются. «Потрогай, потрогай, какая ткань», – настаивает она, подпихивая мою руку к толстому драповому пижаку. Я трогаю и бубню, что очень качественная. Вообще-то я разбираюсь в качестве ткани, как свинья в апельсинах. У меня лично из драпа есть брюки. Черные. Драп качественный, если это, конечно, драп. Когда папу демобилизовали из армии, у него осталось куча шинельного полотна на офицерскую форму. Эту ткань мама выкрасила в химчистке в радикально черный цвет и шила мне из нее брюки на протяжении всех моих школьных лет…
_______________________________________________________________________

Любовь Каменецкая родилась в Тарту, Эстония. Закончила Московский автомеханический институт, работала в НИИ. В 1992 году репатриировалась с семьей в Израиль. Жила и работала в Сдероте, затем переехала на север Израиля.
Всю жизнь пишет, по ее утверждению, “по настроению на обрывках бумаги”. Публиковала небольшие рассказы на сайтах в Интернете. Предлагаемая читателям “Времени и места” публикация – ее литературный дебют в “толстых” литературных журналах. 

Главная  О журнале  К нашим авторам  Подписка  Архив  Ваше мнение  Контакты

© 2007 Международный журнал "ВРЕМЯ И МЕСТО". Все права защищены.