ЭДУАРД ГУРВИЧ

МОЯ АЗБУКА
(отрывок)

Новая книга Эдуарда Гурвича – о детских годах. Его отец в числе 120 латиноамериканских евреев приехал строить советский Биробиджан в начале тридцатых годов прошлого столетия. Одним из первых отец понял, в какую ловушку попал. Ему удалось выбраться из Биробиджана. Но не на родину, в Аргентину, а в Москву, где он умер в 1981 году...
Семья эмигранта в сталинскую эпоху жила в страхе. Именно это чувство превалировало в детские годы автора, о которых он рассказывает искренне, избрав оригинальную форму Азбуки.
Повествование строится как микроновеллы, адресованные автором своему сыну.
Книга под названием «Моя Азбука» готовится к изданию.

Эта Азбука была задумана, как только ты, сынок, появился на свет. Ты еще не научился ползать, а мне уже казалось несправедливым, что ты не умеешь ходить. Вместе с тобой я учился произносить «мама», «папа», «баба», и еще много всяких слов. Когда же ты сам составил свою первую фразу: «Мама, на!», я понял, что ты уже взрослый и разумный…
Конечно, меня можно было упрекнуть за то, что я торопил время. Но мне очень хотелось говорить с тобой, слушать твои возражения,  размышлять над тем, что происходило в моей жизни. И я решил тогда не ждать, пока ты повзрослеешь. И, не откладывая, начал писать эту Азбуку. Мою Азбуку. Про моё детство. Но закончил её только сейчас.

А

С этой буквы начинается азбука. Её произносят часто даже вместо «О». Например,  слово «корова» москвичи произносят кАрова. Буква «А» вездесуща и очень лёгкая, доброжелательная для произношения. Но такой я вижу эту букву сейчас. Когда же я учил­ся в школе, она казалась мне совсем другой – зловещей. Я не то чтобы не любил, а прямо-таки ненавидел эту букву. 

Абгам

Так прозвали ребята нашего учителя по математике. Именно так: «Абгам». А вообще-то его звали Абрам Исаакович. Это был  полный, спокойный и до крайности равнодушный человек. Седые мелко-курчавые волосы, крючковатый нос, большие на выкате глаза, картавое «р» делали его хрестоматийным евреем. Он входил в класс, и душа моя уходила в пятки…
По тогдашним школьным правилам при появлении учителя все вставали. Ни на кого не глядя, Абрам Исаакович проходил к столу, бурча: «Здгасти», открывал  классный журнал и, делая перекличку, ставил против каждой фамилии галочку. Затем всем туловищем поворачивался к доске, толстыми, как сардельки, пальцами брал брусок мела и писал какую-то формулу. Белая пыль обсыпала его тёмный пиджак, обтягивавший огромный живот. Не отряхиваясь, он быстро объяснял правило или теорему, совсем не заботясь о том, чтобы его слышал и понимал класс. Он обращался  только к  Лебедеву, нашему единственному в классе отличнику по математике. Этот Лебедев был влюблён в математику. И, как я думал, тайно и в «Абгама». Во всяком случае, он его так никогда не называл.

Что уж у Абрама Исааковича в душе творилось, я, конечно, не знал. Но мне казалось, что его на этом свете ничего не трогало, ничего не выводило из себя, ни пыль от мела, ни то, как он выглядел и что о нём думали в классе. Я же сокрушался, что он был  слишком похож на еврея. И ненавидел нашего математика  именно за то, что он выдавал во мне еврея. Может, думал я, ребята и не догадались бы, что я еврей. Или  забыли бы про меня и оставили в покое. А он, этот «Абгам», был  прямо создан, чтобы ребята в классе меня тоже мучили и обзывали «Абгамом»…

Газеты того времени  были полны всяких намёков на каких-то «безродных космополитов». Я не знал, что означает слово «космополит». Дома отец сказал мне, что это мы, евреи. Он всегда по утрам читал газету «Правда», тяжело вздыхал и что-то говорил маме на идиш. Мы с сестрой тревожно переглядывались. Мы не понимали, почему распустили какой-то Еврейский Антифашистский Комитет (ЕАК) и закрыли единственную еврейскую газету со странным названием «Эйникайт» («Единство»)! Я тогда подумал, а зачем этот ЕАК и газету открыли? Только чтобы нас ненавидели? Ведь мы живём среди русских! Я хотел задать этот вопрос отцу, но не решался. Мне казалось, что он рассердится и будет кричать на меня. А потом вдруг сообщили по радио и в «Правде», что арестовали еврейских поэтов и писателей, которые писали на идиш - Маркиша, Фефера, Бергельсона…
Но зачем, зачем они писали на идиш! Писали бы на русском, думал я. И никто бы их не арестовывал. После такого совсем не хотелось идти в школу. Но о том, чтобы остаться дома, не могло быть и речи: мама даже представить себе не могла, что мы с сестрой можем прогулять…

Уроки же математики и вовсе для меня стали пыткой. Но не для «Абгама» – он вёл себя так, словно его не касалось то, что происходило вокруг. Абрам Исаакович и раньше понимал, что большой любви у нас в классе с таким именем, таким носом и такими глазами он не вызовет, даже если бы он и захотел сделать всех математиками. Он никого не воспитывал, никому не выговаривал, никого не топил, но и никого не вытягивал. Если отличник отвечал на «2» – ставил «двойку», если двоечник отвечал  на «5» – ставил «пять». И не укорял: что же ты, мол, не сделал домашнюю работу, не выучил таблицу умножения. Ему было всё равно. Кроме Лебедева, «Абгама» в классе больше никто не интересовал. В том числе и я. Даже наоборот, я интересовал его меньше всех. Он не хотел, чтобы кто-то сказал, что он вытягивает «своего» и ставит мне, еврею, незаслуженно хорошую оценку. Я был уверен, что и он тоже хотел, чтобы я оставил его в покое. И никогда ничего не спрашивал. Я хотел, чтобы этот Абрам исчез куда-нибудь навсегда, и чтобы  не появлялся со своей арифметикой-алгеброй в нашем классе. Ах, как я стыдился этого Абрама Исааковича! Мне до сих пор не по себе, что я так к нему относился. Но такое уж это было время! И лишь изредка я испытывал гордость за «Абгама».

…Обычно он  не обращал внимания  на проказы ребят во время  его уроков. Но был, видимо, предел. И тогда наш Абрам Исаакович  внезапно багровел и громовым голосом произносил своё картавое:
– Пгекгатить безобгазия!
От этого рыка я, как и все ребята в классе, испытывал страх. Но к этому страху у меня примешивалась почти животная гордость не только за Абрама Исааковича, но и за всех евреев. Ведь их у нас в классе считали трусами. И я про себя ликовал, когда вдруг весь класс от неожиданности затихал. Абрам Исаакович казался мне в такие мгновения сильным и грозным. Его боялись. И я думал про себя, что теперь всё изменится. Теперь ребята будут знать, что и евреи могут быть сильными, и что меня нельзя безнаказанно обижать. Ведь после каждого урока Абрама Исааковича, когда дверь за ним закрывалась, на меня двоечники набрасывались с криком: «Бей Абгама!». Я страдал не от боли – подзатыльники были не такие уж сильные, – а от унижения. Я чувствовал себя таким беззащитным, что готов был со всеми кричать: «Абгам»! Только чтобы приняли меня за своего…
И вот после того, как Абрам Исаакович пугал ребят своим рыком, мне казалось, что теперь всё изменится. Но спустя минуту Абрам Исаакович  хватался за сердце, бледнел и судорожно искал в кармане пиджака таблетки. Он садился за стол и уже не вставал до самой перемены, пока не прозвенит звонок. А на перемене после такого урока мне доставалось даже больше, чем обычно.

Правда, был ещё один день, когда я гордился Абрамом Исааковичем. Накануне Дня Победы Абрам Исаакович  надевал колодку с боевыми орденами и медалями. И это была очень внушительная колодка. Если бы он вместо неё нацепил ордена и медали, наверняка, они бы не уместились на пиджаке. «Абгам» снимал свою колодку сразу после праздника. В отличие от нашего учителя географии Василия Алексеевича, который всегда ходил с колодкой наград, и гораздо более скромной, чем у Абрама Исааковича.
Абрам Исаакович никогда не рассказывал о себе. Только наша классная руководительница, Александра Митрофановна, однажды сказала нам, что Абрам Исаакович прошёл войну от Москвы до Берлина, потерял всех родных, был тяжело контужен на оба уха, а мы так шумим на его уроках, что слышно в коридоре. Так что, сынок, в классе плохо знали даже героическую биографию Абрама Исааковича. Но если бы и знали, всё равно, я был уверен, его звали бы «Абгам»… 

Букву «А», впрочем, я терпеть не мог не только из-за «Абгама» с его Арифметикой и Алгеброй, которые я знал на тройку и даже на двойку. На мою голову вскоре свалилось ещё одно несчастье. Вместо прежней нашей классной руководительницы, Александры Митрофановны, нам прислали Анну Тихоновну.  Вначале она у нас была только учительницей по русскому языку и литературе. Школа наша была мужская, и пухленькая, молодая словесница пробуждала у мальчишек постыдный сексуальный интерес. Созревавшие подростки делали за её спиной всякие пакости: например, вешали ей сзади соплю или промокашку, когда она проходила между парт, клали на стул кнопку острием вверх или со дна вбивали гвоздь… Короче говоря, пробовали вывести её из себя. Обычно это не удавалось. Анна Тихоновна умела держать дисциплину в классе. Но в одном случае она мгновенно багровела, когда на доске видела слово «Абгам». Такое случалось всякий раз, когда её урок был сразу после урока Абрама Исааковича. Она входила в класс, спрашивала, кто дежурный, и требовала привести доску в порядок…

На самом деле Анна Тихоновна была Анной Абрамовной. Это я узнал позже от моих родителей. Лучше бы они мне этого не говорили. Теперь я страдал ещё и от моего предательства. Надо было встать и сказать, что делали ребята за её спиной. Но я не находил мужества и ненавидел себя за это. Я боялся, что ребята меня из школы просто живым не выпустят. И самое главное, я бы подтвердил, что все евреи «предатели и доносчики». Но на моё несчастье, наша Аннушка (так звали её коллеги) стала меня ещё и жалеть. Иногда оставляла в классе одного на перемене и разговаривала со мной. Я обожал русский язык и литературу. Но Аннушка пятёрки мне ставила редко, чтобы не говорили, будто я – её любимчик.  Она никогда не пробовала выведывать у меня, кто делает гадости у неё за спиной. Она берегла меня. И я никогда ей ни на кого не указывал. Но в классе меня почему-то подозревали в ябедничестве и предательстве. Меня так и звали – «легавый». И я ничего не мог поделать с этим.

Ну, и, наконец, ещё одна причина, почему я не любил эту букву «А». Когда мне было шесть лет, Советский Союз стал ссориться с Америкой. Началась холодная война. И однажды я услышал от ребят в классе, что евреи хотят продать Россию Америке. И стало ещё тревожнее. В газете «Правда», которую почтальон приносил нам домой каждое утро, писали, что все мы плохо живём только из-за Америки. Америка угрожала нам войной. Америка хотела нас уничтожить с помощью атомной бомбы. Америка мешала нам построить сытую и счастливую жизнь. Америка – главный враг! Все беды от этой агрессивной Америки…
Но в семье у нас была великая тайна. Мой отец-то как раз приехал из Америки. Из Латинской Америки, но всё равно из Америки! И об Америке дома осторожно говорили совсем другое – не то, что писали в газетах. Да и отец ещё донашивал одежду, привезённую из этой своей Латинской Америки. Американскую кожаную куртку-пальто, теплый американский бежевый свитер. Отец брился американской бритвой. И потому мне казалось, что Америка-то как раз богатая и добрая. В газетах писали, что Америка хочет завоевать нашу страну. И я совсем не понимал, зачем Америке мы. У неё и так всё есть! Ах, как я боялся, что в школе узнают, что мой отец из Америки!

Так что у меня было много причин не любить  букву «А»…
_______________________________________________________________________

Эдуард Гурвич родился в Москве. Работал и печатался в различных газетах и журналах. Последние 20 лет живет в Лондоне. Длительное время сотрудничал в “Русской службе” Би-Би-Си.
Автор многих статей в русскоязычных изданиях Лондона, Нью-Йорка, Лос-Анджелеса, Тель-Авива. Преподает русский язык и литературу, читает лекции в учебных заведениях Лондона.

Главная  О журнале  К нашим авторам  Подписка  Архив  Ваше мнение  Контакты

© 2007 Международный журнал "ВРЕМЯ И МЕСТО". Все права защищены.