БОРИС ЗАБОРОВ

 ОБ ЭПОХЕ, ИСКУССТВЕ И НЕМНОГО О СЕБЕ
(Отрывки)

Реальная будничная жизнь всегда – или почти всегда – покушается на романтическое отношение к ней.
Моя юность, годы учебы в художественном училище и, затем, в Академии художеств совпали с новой волной увлеченности французской культурой. Зачитывались французским романом 19-го века, поэзией от Виньона до Рембо. С восторгом принимали Азнавура, Монтана, Симону Синьоре...
Но главной страстью была, естественно, французская живопись, для нас практически недоступная.

Достаточно вспомнить, что моя преподавательница истории искусств в Минском художественном училище как знак величайшего доверия показывала плохенькие репродукции – величиной с почтовую марку – картин Ван-Гога, Писсаро и Сезанна. Кто сегодня в это может поверить? Удивительно ли, что Франция – и Париж, в частности – были для всех нас страстно желанными. Буквенные сочетания, из которых возникало слово ПАРИЖ, и его звучание отзывались во всем моем существе сладким ознобом. Единственные цветные сны юности были сны о Париже.

Когда спустя много лет эти сны каким-то чудесным образом из мира зазеркалья обратились в живую для меня реальность и я, герой юношеских грез, обрел в этой реальности плоть – шок был тяжело вообразимым.
С первых минут встречи с реальным Парижем, уже на перроне Северного вокзала, я почувствовал, что не столь этот город для меня чужой, сколько я совершенно чужд ему. Я – чужак, вторгнувшийся на чужую территорию. Таковым себя ощущаю и сегодня, спустя годы жизни во Франции. Безусловно, в меньшей степени, нежели раньше, но никогда «своим» я здесь не стану. Это совершенно естественно. Это – нормально. Собственно, с какой стати я должен стать «своим» в географии, где не было моего детства и юности, где нет мною хоженных тропинок, нет реставрируемых памятью запахов молодости. Нет того периода личной истории, который порождает в нас чувство причастности.

Но живу я в замечательном городе, здесь моя семья, мой дом... И моя мастерская. Здесь проходит моя профессиональная жизнь. Разве может быть чужим для меня этот город? 

Эмигрант – всегда изгнанник, изгнанник – всегда эмигрант; если мы не говорим о случае «эмиграции» из одного города Франции в другой город в Швейцарии.
Способов изгнания человека есть множество. Сопроводить под конвоем до аэропорта, посадить в самолет и затем высадить в аэропорту какой-либо западно-европейской столицы – один из наиболее комфортабельных.
Оказавшись в Париже, никакого «творческого кризиса» я не переживал. Если когда-то я выразился таким манером, то это было лишь самообольщением, в котором сегодня не нуждаюсь. Творческого кризиса не могло быть, потому что отсутствовала его причина, то есть творчество.

В Париже я должен был себе признаться, что первую половину своей сознательной жизни занимался не творчеством, а лишь практиковал ремесло. Занимался той рутинной работой, которая необходима творчеству как инструмент, на котором оттачивается мастерство. Творчество же начинается с рождения художественной идеи. В этом смысле мое творчество началось в тот день, когда я написал свою первую картину на материале старой фотографии...

*  *  *

Человек по определению одинок. Разве это не очевидно, когда всматриваешься в глаза незнакомых тебе людей на старых фотографиях, жизнь которых отделена от нас временным расстоянием – но не столь далеким, чтобы оно потеряло прозрачность. Когда не ясно, то ли они выплывают из своего одиночества, то ли погружаются в него. В моем случае пространство в картине не может быть пустотой. Напротив, это живая, упругая субстанция, спрессованная временем. Создание этой материи занимает у меня в работе над картиной практически все время, ибо и персонаж включен в ткань этого пространства.
Идеал моей картины – полное исчезновение изображения в процессе работы. Если бы я смог этого добиться…

Из всего многообразия окружающих нас вещей старые фотографии из семейных альбомов больше всего волнуют мое воображение. Они обладают гипнотическим свойством.
Люди с неведомыми мне биографиями вглядываются в меня из далека своего прошлого, завораживают своей тайной, рождают мистическое чувство. Этот взгляд – внимательный, сосредоточенный, направленный прямо в твои глаза, как бы приглашает к диалогу, диалогу душ. В нем я вижу некий упрек, призыв, от которого возникает грусть, а то и беспокойство. Погружаясь иной раз в разглядывание своего немалого собрания, я теряю ощущение времени, ведя бесконечный немой разговор с его таинственным населением.

Статичность позы, условия фототехники того времени еще в большей мере подчеркивают внутреннюю напряженность человека. Как будто вся его душевная энергия, поднимаясь из глубины существа, аккумулируясь, застывает во взгляде, в выражении  глаз. Через этот взгляд начинаешь ощущать тайну чужой жизни как часть своей собственной...

Техническая схема создания мною картины проста. Я  начинаю ее с помещения персонажа или предмета в пустоту холста или листа бумаги. Затем начинаю работу в соответствии со штудиями реалистической школы. Это скучный, но необходимый этап моей работы. К счастью, он короток. Вскоре приходит чувство необходимости «извлечения» персонажа из пустоты и «включение» его в пространство. Вот с этого момента начинается мой профессиональный «кайф». Я начинаю насыщать поверхность картины все усложняющейся в процессе работы фактурой, структуризируя ее и расчленяя на все более мелкие элементы. Словом, если бы я мог довести этот процесс до логического конца, то я бы и достиг вышеупомянутого идеала – отсутствия изображения.

Главная  О журнале  К нашим авторам  Подписка  Архив  Ваше мнение  Контакты

© 2007 Международный журнал "ВРЕМЯ И МЕСТО". Все права защищены.