|
ВЛАДИМИР ШУЛЯ-ТАБИБ
УОЛДЯ Когда
Бог хочет наказать человека,
"Cкотч" обволок мягкой ароматной пеленой, ненавязчиво
потянул в никуда. Где-то внизу остался мир: пестрое "было",
серое "есть" и какая-то пустота вместо "будет". Жил когда-то в незапамятные времена и за тридевять земель отсюда поэт-романтик Володя, Вовка, учился в математическом 10-а, и было у него много умнющих и славных друзей. Теперь в Нью-Йорке живет жизнерадостный веселый толстяк Уолтер – таким его знают на работе. И только иногда, в часы одинокой пьянки, из зеркала хмуро глядит отставной майор воздушно-десантных войск Владимир – жесткий, временами жестокий тип, в Афгане и Чернобыле растерявший юношеские иллюзии. Недоверчиво, недобро глядит на мир отставной майор. Но это иногда. А вообще-то все трое: Володя, Уолтер и Владимир – мирно уживались в Уолде и редко конфликтовали меж собой. У каждого были свои заботы, свои часы для раздумий, и только пили они всегда вместе. Случалось и грызлись при этом. Человек из зеркала, хотя и умный, каким ему положено быть, друзей однако заменить не мог. А они все остались там. Многие, правда, еще дальше, чем там, уже нигде. Ну, приятели, конечно, есть и здесь – "гайс, баддис", то есть, они ничего толком не знают о тебе, ты столько же о них. Здесь не принято распахивать душу на ширину кухни и пускать туда кого ни попадя. Хау ар ю? Гуд, хаваем помаленьку. И все о’кей, и Боже тебя упаси с кем-то делиться своими проблемами или лезть в чужие. У каждого есть свой чирий на заднице, но снимать штаны и демонстрировать его всем необязательно. Целыми днями, в любую погоду-непогоду, хмурый майор и веселый толстяк-шофер колесили по улицам и закоулкам Нью-Йорка, к вечеру приползали домой, чтобы неспешно выпить стакан "скотча" и забуриться спать. А утром снова туда, на улицы, где машин больше, чем людей. И вдруг однажды солнце взошло на западе – приехала Она, его первая, еще школьная любовь, его Люська. Впервые это солнце вспыхнуло 35 лет назад – и все вокруг заиграло, засветилось. А потом... потом он уехал в Питер, солнце зашло за тучку, затерялось в питерских туманах. Но, оказывается, не погасло, только понял он это через многие-многие годы. Все было в эти годы: Военно-медицинская академия, Ленинград с театрами, музеями, барами, а потом война в Афгане, Чернобыль, другие женщины – одни на годы, другие на неделю-две. Друзей с годами становилось все меньше, как в песне Галича, они уходили "одни в никуда, другие в князья". В никуда – больше. И родные уже все в США, и у самого билет в кармане туда же. В родном городе еще осталось двое школьных друзей, заехал проститься с ними. Сидели, грустно пили водку, и вдруг – звонок. Она! Через четверть века – она, Рыжик, Люська, единственная его девочка. И какое это имело значение, что ей давно за сорок, что многовато у девочки морщинок – он их не видел, она была все той же, что в палатке над тихой лесной речкой двадцать пять лет назад. Она тогда спала, а он смотрел на ее лицо с золотистым пушком на щеках и не мог решиться ее поцеловать, робел. А она только притворялась спящей и злилась на его недогадливость и робость… Спит она и сейчас, рядом, тихонько посапывает. Уже давно спит. Целыми неделями – снотворные и морфий спасают от диких болей. У нее свирепая меланома, с метастазами. Она знает об этом, но еще надеется, верит в Бога, в своего ангела-хранителя. И еще верит в него, своего Вовку, в его врачебное могущество. Но он, повидавший смерть во всех обличьях, он-то точно знает, что надеяться уже не на что. Знает, но не хочет поверить, что Господь, в которого верит она, столь жесток и коварен: через столько лет помог им встретиться, помог получить американскую визу, когда многим отказывали, а ей дали, – словом, помог Господь вернуть любовь, но всего на два года! Причем второй – уже с тяжкими муками, госпиталями, отчаянием, надеждами на чудо. И вот уже не осталось ничего, кроме мучительного ожидания конца. Держаться самому и поддерживать в ней надежду, а когда она уснет, глотнуть виски и постараться уснуть. Хотя бы часика на три-четыре, иначе не продержаться. Завтра – 14 часов крутить баранку по Нью-Йорку, продираться в уличных потоках, как в байдарке по порожистой реке. А до этого Люсю покормить, переодеть, перестелить ей постель, довести до туалета, пока еще она сама, вцепившись в тебя, может переставлять ноги. И пока она свято верит, что слабость только от лечения, от проклятой химии. И постоянно дочку вспоминает, Светку, что в России осталась с бабушкой. Господи, не дай сойти с ума! Какой болван придумал, что ад – это раскаленные сковородки, смола, пламя? Чушь собачья! Ад – это, когда твоя любимая медленно умирает, а ты бессилен и еще должен шутить, улыбаться, не давать ей впасть в депрессию, а потом спешить на работу и там тоже шутить, тоже улыбаться – в Америке не принято плакать на работе. Они, американцы, нормальные люди и все понимают, и сочувствуют, и готовы помочь. И, конечно же, помогут. Когда придет пора хоронить. Скинутся, кто сколько может, и помогут. Но сейчас никто тебе помочь не может, поэтому шути. Улыбайся изо всех сил. Улыбайся, черт тебя подери, ты ведь уже американец! Человек в зеркале оскалился и поднял стакан "скотча". – Водку
ты уже разлюбил – стареешь, приятель. Хотя в молодости выпил
не меньше цистерны. Человек
в зеркале кивнул и отвернулся. Уолдя допил стакан и
провалился в сон.
Владимир Шульман
(литературный
псевдоним Владимир Шуля-Табиб) родился в Белоруссии.
Закончил Военно-медицинскую академию в Ленинграде. Служил в
десантных войсках в Средней Азии и Афганистане. Работал в
Чернобыле по ликвидации последствий техногенной катастрофы. Главная О журнале К нашим авторам Подписка Архив Ваше мнение Контакты |
|
|