|
АРТУР ШТИЛЬМАН
В ТОМ НЕЗАБЫВАЕМОМ АПРЕЛЕ… Каждый,
кто жил тогда в Москве, сохранил свои воспоминания о тех
незабываемых апрельских днях 1958 года, взволновавших
музыкантов, любителей музыки, да и просто людей, от музыки
очень далёких, но испытавших на себе нечто доселе
неизведанное. Виновник этого события оказал глубокое влияние
не только на музыкантов-профессионалов, но стал неким
символом музыки как таковой для самых широких масс людей,
никогда до того не подозревавших, что они смогут слушать и
полюбить музыку, а также символом новых политических реалий,
ставших возможными благодаря «новому курсу», проводимому
Хрущёвым в отношении Запада и Соединённых Штатов Америки. Триумф молодого американца, «момент истины» - объявление имени победителя, да и сами триумфальные выступления, услышанные в концертном зале и даже по телевидению, вызывали среди музыкантов не всегда однозначные реакции. Различное отношение к происходящим событиям во многом зависело от их места в табели о рангах, от степени «патриотизма», а вернее всего – от принадлежности в элитному слою солистов-исполнителей. Слухи о
гениальном американце, ученике Розины Левиной, стали
распространяться в Московской Консерватории сразу же после
начала конкурса пианистов. После первого выступления
Клиберна на конкурсе, вся Консерватория была полна
рассказами счастливцев, которым повезло попасть в Большой
зал Консерватории в тот исторический день. Впоследствии
московское радио передавало записи его выступлений на всех
трёх турах. Поразительно, что совершенно гипнотический дар Клиберна никак не «рассеивался» на экранах телевизоров, как это часто происходило даже с самыми прославленными исполнителями - всё же экран, как нам всегда казалось, не мог дать полного впечатления от игры артиста в концертном зале при живом исполнении. Оказалось же, что при масштабе дарования Клиберна, его невероятном обаянии и гармоничном сценическом облике, его выступления не только ничего не теряли в телевизионной трансляции, но вовлекали в ряды любителей музыки буквально миллионы телезрителей, впервые в жизни осознавших силу воздействия музыки на свои души. Уборщица одного из московских учреждений рассказывала моей знакомой: «Знаешь, я всегда выключаю телевизор или перевожу на другую программу, как дают эту музыку - оркестр там, или что… А тут… Парень молодой, мальчик совсем - играет, а я сижу и плачу… Сама не знаю, что со мной, ведь никогда эту музыку и не слушала, а тут оторваться не могу, так бы и сидела всё время». Это очень показательная реакция на воздействие исполнительского искусства, правда, в руках гения, на абсолютно неподготовленную аудиторию. В результате в те дни родилось совершенно новое отношение к музыке и фортепиано, и количество желающих учиться игре на рояле в музыкальных школах выросло в течение нескольких недель во много раз. Что же такое особенное произошло в Большом Зале Консерватории, когда Ван Клиберн сыграл программу первого тура? Как это ни странно, но чёткого ответа ни один свидетель события не мог дать сразу, как и выразить сколько-нибудь членораздельно свои впечатления - все они были в каком-то зачарованном состоянии и не были способны передать ясными словами переполнявший их восторг. В Консерватории можно было видеть в те дни многих студентов, да и не только студентов, с какими-то рассеянно-улыбающимися лицами, поглощёнными своими мыслями от чего-то совершенно экстраординарного. Оглядываясь назад, понимаешь, что удивительного во всём этом ничего не было - далеко не каждому доводилось услышать на сцене живого гения. Старшее поколение пианистов, слышавшее самого Рахманинова, теперь совершенно ясно высказывалось, что в игре молодого американца узнавали и услышали «молодого Рахманинова». Ответ
на вопрос - в чём заключается отличие гения исполнительского
искусства от самого большого таланта
- наверное, довольно
прост: гений
- это гигантский талант за ощутимой гранью
самого большого дарования, воздействие которого столь
велико, что мы теряем способность его аналитического
восприятия. Он, как и многие другие, находился в каком-то сомнамбулическом состоянии в течение всего конкурса пианистов. Он посещал все прослушивания, в которых участвовал Ван Клиберн. Так как он был причастен к конкурсу и был близко знаком с одним из самых знаменитых профессоров Московской Консерватории Г.Г. Нейгаузом, бывшим ещё до войны его партнёром по исполнению камерной музыки, то информация, которой он делился в своём классе, была, пожалуй, наиболее достоверной. Позднее это было подкреплено небольшой, но объективной и содержательной книгой Софии Хентовой - «Вэн Клайберн». Как уже
было сказано, далеко не все московские пианисты реагировали
радостно на появление Клиберна на московской сцене. Можно также предположить, что феноменальный успех молодого пианиста сильно взволновал Рихтера, почувствовавшего угрозу своему имиджу гения - двум гениям на одном историческом отрезке времени и в одном жизненном пространстве было, безусловно, тесно. Особенно в советском понимании ценности исполнительского искусства, которое могло быть действительно ценным только при условии привязанности его к идеалам социалистического реализма и русской фортепианной школы (скрипичной, вокальной, контрабасовой или любой другой)… * * * Чем же всё-таки отличалась игра Клиберна от большинства других, безусловно высокоталантливых участников Конкурса? Обладал ли он большей виртуозностью? Или он как-то особенно исполнял популярные классические пьесы фортепианного репертуара? При первом знакомстве с его игрой любой анализ её, как уже говорилось, не умещался в обычные рамки оценок и критики. Разумеется, Ван Клиберн был грандиозным виртуозом (хотя при этом далеко не всегда играл безупречно точно), конечно, Клиберн обладал даром завораживать публику своим проникновением в стиль и высшую духовность исполняемых сочинений. Он удивительно гармонично и обаятельно выглядел на эстраде - скромно, целиком погруженным в музыку, совершенно естественно вовлекая в сопереживание всех своих слушателей… * * * О финальном выступлении Клиберна на конкурсе написано множество статей и дано много интервью, как зрителей, так и членов жюри. сказать, что его исполнение концертов Чайковского и Рахманинова, было триумфом, значит не сказать ничего. Это событие было, конечно, в первую очередь настоящим праздником музыки, но оно стало и отправной точкой переосмысливания многих незыблемых ранее постулатов об абсолютном превосходстве советской исполнительской школы во всём мире. Не нужно сравнивать исполнение (наверное, лучшее в СССР) Концерта Чайковского Эмилем Гилельсом с исполнением Клиберна. Просто всё, что представил Ван Клиберн в Москве на конкурсе пианистов, было совершенно иным - как по подходу к стилю произведений, так и по подходу к самой природе фортепианной техники и звукоизвлечения. Эти компоненты игры, воплощённые в сочинения композиторов различных стран и эпох с невероятной силой экспрессии и воображения, оставили в нашей памяти неизгладимый образ того весеннего месяца и образ молодого артиста, неизвестного до того времени, неожиданного, непредвиденного и… Всё же нужно сказать, что один человек это не только предвидел, но и знал о предстоящем появлении Клиберна. Этим человеком был несомненно выдающийся советский пианист, сам участник этого Конкурса - Лев Власенко. Незадолго до начала конкурса в поле зрения Власенко попали рецензии на английском языке, в которых говорилось о «будущем гении американского пианизма». Когда Власенко пришёл с этими рецензиями к ответственным лицам из оргкомитета Конкурса им.Чайковского, то ему посоветовали не волноваться, а рассматривать это как обыкновенную американскую рекламу, ничего собой серьёзного не представлявшую. Таким образом, один человек из всех участников и членов жюри знал до открытия Конкурса, какой сюрприз ожидает их всех в скором времени… * * * 13 апреля 1958 года было воскресеньем. Среди дня были объявлены результаты Конкурса пианистов. Когда Ван Клиберн позвонил своей матери, то он был очень удивлён тем, что в Америке уже все знают об этой новости. «Разве у нас знают об этом?» - был его вопрос. «Разве у нас знают… - рассмеялась она. - Об этом уже знают все». Придя в Московскую Консерваторию в понедельник 14 апреля и не зная ещё ничего (живя в Москве!) о результатах Конкурса пианистов, я увидел довольно много растерянных лиц. Честно говоря, первое, что пришло в голову - «Значит Клиберну первой премии всё-таки не дали…» Почему-то казалось, что так, как думаю и чувствую я, думают и чувствуют всё. Ну, почти все, за исключением, быть может, заядлых секретарей комитетов комсомола и парткомов. Но я ошибся. Лица многих студентов растеряны, как оказалось, были потому, что именно американский пианист, а не советский стал победителем первого Конкурса им. Чайковского. А потому сенсацией стал сразу не только сам первый призёр, но и Конкурс, советский первый международный конкурс, который был проигран иностранцу, да ещё американцу… Сегодня мне многие скажут, что дело было не совем так, - просто лица у многих студентов были такими растерянными оттого, что они ждали, скорее, поделённой первой премии, не сомневаясь в желании советских членов жюри любой ценой провести и советского пианиста Льва Власенко на первую премию. Может быть, и так. Но это только подчёркивает общее чувство некоторой растерянности - и от победы американца, и от самого факта возможности присуждения ему первой премии. Уже все знали о том, что председатель жюри Эмиль Гилельс лично говорил с Хрущёвым относительно его мнения (то есть, разрешения) о присуждении главного приза американскому мызыканту. «Если достоин, то давайте…», - таким был ответ, согласно многим источникам.
Хрущёв был гораздо более умным и искусным политиком, чем
это казалось всем, наблюдавшим его со стороны. Он прекрасно
себе представил пропагандистскую выгоду такого решения. И
действительно, на Западе это сыграло очень большую роль в
создании иного, «человеческого имиджа» советского лидера.
Хрущёв стал появляться на фотографиях вместе с Клиберном,
что способствовало его популярности не только на Западе, но
и у себя дома. С этого времени Ван Клиберн стал неким
музыкальным «свадебным генералом» - участником всех встреч
советских руководителей с американскими или даже более
многосторонних. Клиберн выступал в Белом Доме и при
президенте Эйзенхауэре, и при Кеннеди, и при Картере.
Кажется, что он выступал там при посещении Белого Дома и
Путиным. Всякий раз, когда Клиберн исполнял свою обработку
песни Соловьёва-Седова «Подмосковные вечера», а «хор»,
подпевавший ему, состоял из
президентов,
премьеров, их
жён и помощников, то казалось, что это происходит не в Белом
Доме, а где-то в
подмосковном доме отдыха…Как бы то ни было,
но нужно сказать, что Ван Клиберн и его московский триумф
сыграли, безусловно, положительную роль в процессе детанта
между Востоком и Западом, хотя и не слишком надолго... Душа
и талант Клиберна сыграли в этом процессе свою роль… Главная О журнале К нашим авторам Подписка Архив Ваше мнение Контакты |
|
|