|
МАРГАРИТА БОРУКАЕВА
АКВАРЕЛЬНЫЕ
КАРТИНКИ
Глухой слепец мешает кистью краски «Немка» Всем своим видом Людмила Павловна как будто извинялась за то, что она так непривлекательна. Широкое, плосковатое лицо новой учительницы, обрамлённое неумело накрученными завитушками, постоянно краснело, отчего становилось уже совсем некрасивым. Высокая и худощавая, Людмила Павловна неуверенно ходила на каблуках, её колени при ходьбе были всегда чуть согнуты, что делало её нескладной. Она была ешё молода, но даже молодость не украшала её, а вносила в её облик какую-то блёклость. Все тридцать восемь девчонок, школьниц восьмого «Б», дружно фыркнули, когда их новая учительница немецкого языка, пройдя своей неуклюжей походкой от двери до стола, обратилась к ним с неожиданным и нелепым: «Здравствуйте, товарищи», после чего опустила глаза и покрылась красными пятнами. Судьба бедной «Немки» была решена раз и навсегда её никто не боялся и никто не принимал всерьёз. Дела с немецким языком были у меня никудышными по причине несколько необычной. Мои родители, совершенно справедливо считая, что язык нужно познавать с раннего детства, наняли мне и сестре в учителя добрейшего старенького поволжского немца, сосланного в годы войны вместе со всеми бедолагами того же племени в наши края. Уроки Карла Матвеевича, которые продолжались два года, были для нас скорее забавой, чем серьёзными занятиями. Многочисленные истории из жизни нашего наставника, которые мы просили его рассказывать, не имели ничего общего с немецким языком, кроме сильнейшего акцента. Но, так или иначе, к пятому классу, когда в расписание наших школьных уроков был поставлен немецкий язык, мы с сестрой уже знали его настолько, что могли не беспокоиться о домашних заданиях. И в таком приятном безделии провели мы три года, когда оказалось, что всё, чему нас учил когда-то Карл Матвеевич, уже забыто, а в школе мы ровнёшенько ничего не приобрели. Появление новой учительницы, боявшейся поднять на класс глаза, давало нам прекрасный шанс, не волнуясь за наши знания, или, вернее, незнания, заниматься на её уроках чем угодно, только не немецким языком. А дел действительно было много, так как готовить домашние задания после школы было некогда. Нас прямо-таки трясла лихорадка книгопожирательства. Едва переступив порог дома, мы самозабвенно погружались в мир книжных героев и проглатывали в упоении всё, что было в наших библиотеках, как городских, так и домашних, так что на школьные задания не оставалось ни минуты. Но плохо учиться было просто невозможно этого наши родители никогда бы не поняли, да и самим нам было бы стыдно. Выход оставался один на всех предыдущих уроках лихорадочно готовиться к следующим, захватывая все переменки. Эта была трудная, напряжённая и чрезвычайно нервозная жизнь. Я просто не знаю, как мы не сошли с ума от такой акробатики. Сорок пять минут немецкого языка, в течение которых мы могли готовится к алгебре или химии почти открыто, стали подарком судьбы. Между тем школьная жизнь катилась своим чередом, не обещая решительно ничего, выходящего за рамки скучной рутины. До нас доходили волнующие слухи о невероятных приключениях в мужских школах. С этими созданиями другого пола мы общались мало, и их «подвиги» (которые были, конечно, простым хулиганством) вызывали у нас ужас, смешанный с завистью. В нашей женской школе царствовала строжайшая дисциплина. Чем больше было слухов, тем больше разжигалось наше воображение. Нам тоже хотелось сделать что-то дерзкое, что-то опрокидывающее понятие послушных девочек, которое нам теперь, в восьмом классе, казалось оскорбительным. Случай представился как нельзя лучше опять-таки с появлением злосчастной Людмилы Павловны. Не знаю, в чьей голове зародилась эта идея, но мы решили сыграть злую шутку с нашей «Немкой», подстать «подвигам» мужской школы и были в радостном возбуждении от сознания непозволительности того, что делаем. С энтузиазмом трудясь всю переменку, мы умудрились укрепить особым образом над классной дверью метлу, добытую в чулане уборщицы. Прозвенел звонок, и мы замерли в ожидании. В необычной тишине класса нам слышен был стук каблуков приближающейся Людмилы Павловны. Вот она потянула дверь, сделала шаг... вся нервозность класса взорвалась хохотом, когда метла ударила её по голове и свалилась ей под ноги. Дальше должно было быть что-то волнующе ужасное: появление рассвирепевшего завуча или, может быть, самого директора, вызов родителей, допросы, опросы, школьное собрание и наше героическое молчание. Но всё складывалось совсем по другому. Лицо и шея «Немки» покрылись красными пятнами. Своей неуклюжей походкой она дошла до стола, села и стала долго и нервно перебирать какие-то бумажки, не поднимая глаз и не произнося ни слова. Нам вдруг стало ясно она боялась директора ещё больше, чем мы... Видимо, мысль о необходимости рассказать в учительской о метле, о смехе, признаться в абсолютном неуважении к ней учеников парализовала её. Так мы и сидели тридцать восемь девочек и учительница в страхе от того, что произошло и от того, что теперь будет. Но ничего не случилось. На следующем уроке Людмила Павловна, повернувшись лицом к доске, долго объясняла что-то из грамматики, и её, как обычно, слушали вполуха, занимаясь делами более интересными и нужными. Класс был радостно возбуждён и, убедившись в своей безнаказанности, уж совсем чувствовал себя героем. Да, всё было хорошо, но только не для меня. Кажется, первый раз в жизни я узнала, что такое гложущая душу совесть. Я смотрела на краснеющую нашу учительницу и испытывала простую и ясную человеческую жалость. Я обнаружила, что вместо подготовки к алгебре слушаю её застенчивое объяснение немецкой грамматики и даже, ко всеобщему изумлению, поднимаю руку с вопросом. Я дошла до того, что после школы отложила любимого Джека Лондона и открыла учебник с ненавистным «Anna und Marta bаden». С каждым днём становилось всё хуже и хуже. В конце концов в один из вечеров я не выдержала и пришла к отцу за судом и советом. Он был лаконичен: Если ты хочешь жить в мире с собой, ты должна извиниться перед этой беднягой, твоей учительницей, открыто, во время урока. Ну что ты, папа! Девчонки меня не поймут и будут презирать! Даже если тебя не поймёт и будет презирает весь класс, ты сделаешь хорошее дело, извинившись, и будешь сама себя уважать. Это в сто раз важней. Согласна? Конечно, я знала, что отец как всегда прав, но вот так, в открытую, перед всем классом извиняться... брр... может быть, просто забыть обо всём этом? На следующий день, стоя перед обалдевшими девчонками и не верящей своим ушам «Немкой», я с тоской, но громко обвинила себя в совершении злодеяния с метлой, а потом самым искренним образом за это извинилась. «Садись», только и смогла тихо сказать мне покрасневшая до корней волос Людмила Павловна, а потом быстро отвернулась к доске, постукивая почему-то по ней мелком. На
перемене разъяренные девчонки обвиняли меня во всех грехах,
но я знала, что собрала всё своё мужество, чтобы
извиниться, какая уж тут трусость, и взяла всю вину на
себя какое уж тут предательство... Я лишила девчонок
волнующего ощущения равенства с мальчишками из соседней
школы вот это была правда. Но что делать? В мужской школе,
говорят, учителя свирепые, их, может быть, и не жалко, а
тут... Девчонки объявили мне бойкот и презрительно
отворачивали от меня носы, но на следующем же уроке
немецкого языка я чувствовала себя так хорошо, что отложила
в сторону «Anna und Marta bаden» и стала готовиться к
алгебре.
Маргарита Борукаева
доктор
наук, много лет проработала в Институте химической физики
(Москва, Черноголовка). В 1981 году эмигрировала в США.
Подтвердив ученое звание, занималась научной деятельностью в
области генной инженерии и руководила исследовательской
группой в Милуоки, Сарасоте, Рочестере. Распрощавшись с
генетикой и биохимией, переехала в Денвер, где у нее
появилось время писать. Ею изданы стихи "Странички одной
жизни", изд."Фарманта", рассказы (на английском) в журнале
"New Authors" (2002, 2003, 2004), сборник повестей и
рассказов "Убегают вдаль дороги", изд. "Радуга", 2005 и
сборник "Долгая дорога в Kанзас", изд. "Аграф", 2008.. Главная О журнале К нашим авторам Подписка Архив Ваше мнение Контакты |
|
|