|
ИРЕНА ЖЕЛВАКОВА ПОГУБЛЕННОЕ СЧАСТЬЕ
Герцен, его жена, любовная связь с Георгом Гервегом,
преждевременная смерть Натальи Александровны 2 мая 1852
года. А далее новый любовный треугольник: Герцен
Тучкова-Огарева Огарев
«О,
как любовь ты разнообразна
» Натали Тучкова, Наталья Алексеевна Тучкова-Огарева справедливо думала, что Герцен никогда не возвращался к тому незабываемому для нее моменту их первой, настоящей, взрослой встречи (ранние, детские впечатления не в счет), с мимолетной, мелькнувшей как неосознанное еще предчувствие чего-то давно ожидаемого Отсюда начало ее знакомства с «человеком особенным», таким же, как Огарев. Сколько говорено о нем в семье. Огарев, конечно вне конкуренции, старый друг и сосед по пензенским владениям. Тучковы жили тогда, в 1846-м, на Трубе не слишком престижном районе второй столицы, в нанятом доме. Своих многочисленных владений в Москве к тому времени они уже лишились усилиями деда, Алексея Алексеевича Тучкова, наделенного множеством художественных и артистических наклонностей, страстного коллекционера, растерявшего свое несметное богатство из-за пагубной страсти к картам. Братья деда литераторы, военные и герои, верой и правдой послужили отечеству, и на памяти многих россиян был подвиг двух славных Тучковых старшего Николая и младшего Александра, обагривших кровью поле Бородинского сражения. Мать девочек, Натали и Елены Наталья Аполлоновна, урожденная Жемчужникова, происходила из военной семьи среднего достатка, в высшей степени благородной и добропорядочной. Отец сестер тоже Алексей Алексеевич Тучков, еще хранивший заветы декабристской чести (член Союза благоденствия), сам немало пострадавший по причине причастности к приверженцам российской свободы, слыл человеком умным, авторитетным, мнение которого даже по литературной части, ценилось на вес золота. «Отечественные записки», первейший литературный журнал, уже многих поразил замаскированным, даже предосудительным названием-вопросом романа Искандера, поставленным перед широкой публикой. «Кто виноват?» считай, как хочешь. Конечно, Виссарион Белинский все, как надо, объяснил, хвалил безмерно. Успех, известность. Но много недоброжелателей, и цензура не дремлет. Герцен непременно хотел показать свое выстраданное детище А.А. Тучкову. Тот болел, маялся ухом вот и повод двойной навестить старика... Натали помнит, как Александр вихрем вбегал наверх, в комнату отца, а они с сестрой, прижавшись друг к другу одной 17, другая на 2 года старше, в «полукоротких платьях», в черных фартучках, заслышав звук его дрожек, шептались: «Ах, это Герцен верно, читать папа». Как только Герцен вошел, не осмеливались остаться, но «что-то влекло встретиться глазами, сконфузиться и убежать » «Ах, Герцен, если б тогда кто-нибудь мне шепнул: вот отец твоих детей, напишет Наталья Алексеевна Тучкова-Огарева Александру Ивановичу Герцену где-то на перепутье их эмигрантских разъездов и странствий в 1866 году, как странно и страшно это». Герцену Наташа Тучкова запомнилась совсем иначе, в отсветах итальянских факелов, на балконе, рядом с итальянским вождем, защитником Римской республики Чичероваккио, в марте 1848-го. Так, во всяком случае, она впервые появляется на страницах «Былого и дум», стоящей на этой «каменной трибуне» ввиду ликующего народа, с тремя другими молодыми женщинами Натальей Герцен, Еленой Тучковой и Марией Корш. «Все четыре русские не странно ли?» спрашивает Герцен. И всех четверых, осененных знаменем Италии, приветствует толпа. Герцен вспоминал все эти торжественные и трагические месяцы побед и поражений, где и в Италии, и во Франции они некоторое время «были окружены своими, сердились и грустили на родном языке: Тучковы жили в том же доме» в Париже и были неразлучны с семейством Герцена. Приходили всякий день Иван Тургенев и Павел Анненков. Потом жизнь всех развела, закрутила, и Тучковы в августе вернулись на родину. «Париж, вымытый кровью» в июньские дни 1848 года, не удерживал дольше. Для Натали «это действительно странное и чудное время в Италии, сказочное», когда народ торжествовал свою победу, когда и Герцены, и Тучковы с упоением наслаждались свободой, а она, «дикарка», впитывала эту всеобщую радость и безграничную любовь ко всем к отцу, к матери, к сестре, к Герцену и к его жене Натали. «День нашей разлуки с Тучковыми и с Марией Федоровной Корш как-то особенно каркнул вороном в моей жизни; я и этот сторожевой крик пропустил без внимания, как сотни других, размышлял позже Герцен. Всякий человек, много испытавший, припомнит себе дни, часы, ряд едва заметных точек, с которых начинается перелом, с которых ветер тянет с другой стороны; эти знамения и предостережения вовсе не случайны < > Мы не замечаем эти психические приметы, смеемся над ними, как над просыпанной солонкой и потушенной свечой, потому что считаем себя несравненно независимее, нежели на деле, и гордо хотим сами управлять своею жизнию». Но этой жизни не только «общей», но и «частной», был уже предан новый поворот. 49-й год таил большие личные несчастья, еще не различимые в сутолоке быстротекущих дней: 1852 год вчерне подвел их трагический итог. Герцен много не предвидел и не представлял. Взявшись за «Былое и думы», без конца повторял, как любила его Наташа младшую дочь Тучковых, называя ее именем героини Жорж Санд Консуэла, «Consuelo di sua alma», «Утешение моей души», а та отвечала ей страстной взаимностью. Сверхромантическая дружба-любовь (предшествующая роману с Гервегом) перехлестнула все границы, придала энергию и смысл существованию тридцатилетней матери семейства, судорожно искавшей удовлетворения своих накопившихся эмоций. «Я тебя люблю, влюблена в тебя » не раз повторяла младшей Натали в своей экстатической манере ее новая подруга. «Ни одна женщина не была любима так женщиной, как ты < > В тебе, Natalie, только в тебе я нашла товарища, только такой ответ на мою любовь, как твоя, мог удовлетворить меня, оттого, что я отдаюсь с увлечением, страстно». Родители Натали не оставались в стороне от этих преувеличенных «увлечений и страстей» своей неуравновешенной, незаурядной дочери, с детства отличавшейся непокорным, «энергическим» характером, бескомпромиссностью и ничем не сдерживаемым свободолюбием, точнее сказать, своеволием. Презрение к «мещанским», общепринятым правилам поведения, эксцентричность поступков (почему бы юным сестрам ни надеть в Париже мужские костюмы, подобно неистовой Санд?), само собой, не могли вызвать особого восторга даже у такого вполне либерального человека, как их отец. Об экстравагантных наставлениях в письмах Натальи Герцен, этой «прелестной дамы» (по определению Тучкова), нечего и говорить. «Не пренебрегайте настоящим, будущего нет < > есть только то, что есть», «Живите полнее, мои милые, живите, без оглядки», писала она сестрам Тучковым. Герцен не услышал, да и не мог услышать, «каркнувший вороном» крик- предупреждение и о своей дальнейшей судьбе. «Если б ты знал, продолжала свое позднее признание Натали Тучкова, как я тебя любила тогда, я бы тебя до безумия полюбила, но возле стояла женщина, которая мне также дорога была, а она, она знала лучше меня, что я тебя люблю, а мне еще то мешало, что я любила Огарева. Ум мой юный, мало мыслящий, не мог постичь этой тройной любви, а она была всегда, с тех пор, как я стала любить. N. говорила в Париже не раз: Когда меня не будет, живи с Ал. Ты любишь его, да и он тебя полюбит, вы похожи, может за то, я тебя так люблю», но я пугалась этих слов, я отвечала шуткой, а думала: Да, я слишком его люблю тоже» _______________________________________________________________________ Ирена Александровна Желвакова директор музея Герцена в Москве. Автор ряда книг. Одна из последних От Девичьего поля до Елисейских полей объединена архивной, герценовской темой. Главная О журнале К нашим авторам Подписка Архив Ваше мнение Контакты |
|
|