Смеяться, право, не грешно

МАРК ТВЕРСКОЙ  

С ПЕСНЕЙ ПО ЖИЗНИ
(отрывок)

Но горе тем, кто слышит, как в словах
Заигранные клавиши фальшивят.
Иннокентий Анненский

 У нас в семье никто не пел – не до пения было. Родина для меня начиналась не с той песни, что пела мне мать, а с той, что распевала черная хрипучая тарелка из угла коммунальной комнаты. «Внимание, говорит Москва!» И – 

Широка страна моя родная,
Но говней лесов, полей и рек...

Это американский империалист Поль Робсон клеветал на нашу советскую действительность. Однако трудовой народ под мудрым руководством был занят перевыполнением грандиозных планов. Никто не замечал подвоха. От Москвы до самых до окраин звучали знакомые позывные. Иначе и быть не могло в стране, где верховный руководитель государства рабочих и крестьян учил академиков-лингвистов языкознанию, а академики-технократы сочиняли песни. Одна из них - незабвенная “Варшавянка” Кржижановского:

Нам ненавистны тиранов короны,
Цепи народа-страдальца мы чтим.                                           

Академик оговорился? Возможно ли такое – чтить и воспевать цепи? Факт, что да. Как ближайший друг и соратник Владимира Ильича, Глеб Максимилианович не мог себе представить, что людьми можно руководить без помощи цепей. Не случайно ведь полстраны заковали. А передовой народ то и делал, что подпевал. Тексты и мелодии были незамысловаты и легко запоминались:

Мы ветераны, мучат насраны…

Каку вижу, каку слышу…

Каку Волги у реки…

А волны и стонут, и плачут,
И плещут аборт корабля...

Словом, кака и запрещенные в те годы аборты прочно обосновались в популярных песнях.

Я рос хилым и болезненным ребенком – сказался голод военных и первых послевоенных лет. Отец вернулся с фронта инвалидом и потому романтика воинских подвигов меня отпугивала и уж вовсе не привлекала такая вот героическая перспектива:

Смело мы в бой пойдем
За власть Советов,
И, как один, умрем
В борьбе за это.

«За это так им и надо!» -  в сердцах сказал много лет спустя мой первый босс Максим Максимович Варфоломеев. И песня приобрела иной, может быть, свой истинный смысл: за это зазвучало, как расплата, как наказание за содеянное.
Испытывая повышенный интерес к слову, я далеко не всегда  постигал суть некоторых песен моего школьного детства:

Вновь богачи разжигают пожар,
Миру готовят смертельный удар,
Но против них миллионы людей –
Армия мира всех сильней!

То, что богачи не люди, а злодеи, которые только тем и занимаются,  что пьют кровь трудового народа, нам вдалбливали в школе с первого класса. Я это хорошо усвоил и воспринимал как должное то, что миллионы людей ополчились на богачей. Необъяснимо было другое – зачем богачи разжигают пожар? Неужели они до того глупы, что не понимают: в огне может сгореть все их богатство, тогда как «миллионы  людей» ничего не потеряют в пламени.

- Где здесь логика? – спросил я на уроке у нашего учителя русского языка Алексея Федоровича Потапова. Никаких крамольных целей я не преследовал. Просто хотел показать, что стихи слабые. Вместо ответа разгневанный педагог выставил меня за дверь и при первой возможности строго предупредил моих родителей, что за такие вопросы их по головке не погладят.

А вот еще песня, которую исполняли по радио изо дня в день:

Зацветает степь лесами,
А в лесах поля цветут.
Это сделали мы сами...

Зачем сделали? Про защитные лесонасаждения нам кое-что рассказывали. А вот про поля, что цветут в лесах, никто толком объяснить не мог. Даже юные мичуринцы не могли.

Ходил у нас по школе пикантный анекдот: Что такое голубой вальс? Ответ:

Обнявши, как будто подругу,
С матросом танцует матрос.

И всем было смешно. На уроках пения мы заучивали, в основном, слова и мелодии о великом друге и вожде. Из лирических песен наиболее популярными были “Катюша” и “Смуглянка”:

Заглянул в соседний сад,
Там смуглянка-молдаванка
Собирает виноград.
Я краснею, я бледнею,
Захотелось вдруг

И – стоп. Все, как по команде, смолкли. Тишина. А через несколько секунд взрыв общего хохота. Учитель пения, он же худрук (слово-то какое, ни в одном словаре не сыскать!) во избежание кривотолков не включил морально устойчивую “Смуглянку” в концертную программу художественной самодеятельности. Вместо отвергнутой “Смуглянки” школьный хор исполнил песню про фуражку из кинофильма “Весенние голоса”:

Стыдно бегать нараспашку
Просто так без всяких дел
Ведь рабочую фуражку
Не для этого надел.

Не беда, что автор этого шлягера поэт-юдофоб Сергей Васильев не читал книги Гарта Гилмора «Бегом от инфаркта». Из текста песни трудно понять, что именно у бегущего нараспашку: душа, пальто, рубаха? Или рабочая фуражка? Ясно только, что не брюки – иначе он бы не смог бежать.

Однако не следует отвлекаться, лучше

Возьмите за руки
Друзей-подруг
И вдоль Москва-реки
Держите круг.

…И поперек держите. Авось не утонете. И пойте себе на здоровье:

До заката путь далек
Шел я вдоль и поперек...

…Пьяный что ли был, коль так нелепо шел?

То пойдет на поля, за ворота,
То обратно вернется опять.

 * * *

Оказалось, что еврейские авторы русских песен тоже бывали под хмельком:                                

Он шел на Одессу, а вышел к Херсону.

А, может, не с перепоя заблудился лапотный матрос-партизан, а просто не совладал со штабной картой, где намечен маршрут? Некогда ему было учить географию и прочие барские науки. Воевать спешил.
Написал этот хрестоматийный текст придворный комсомольский поэт Мойсей Семенович Эпштейн, который всю жизнь скрывался под псевдонимом Михаил Голодный. Прозорливый юноша выбрал этот псевдоним в эпоху раскулачивания и надвигающейся коллективизации. Как в воду глядел. Помните песню Голодного о Щорсе? Легендарный герой гражданской войны шел под красным знаменем впереди полка, истекая кровью. И не нашлось в прославленном Богунском полку ни одного солдата и командира, который бы догадался уложить раненого героя на носилки и отправить в госпиталь.

Мы не дрогнем в бою
За отчизну свою, -

оглушительно ревели черные тарелки, а с вертящихся пластинок простуженно звучал тенорок Утесова, который пел про своего земляка-одессита Мишку.

Хороший был солдат, хоть и еврей. Не зря же
Командир обнЯл его рукой.

Слава Богу, что не ногой пнул, защищая могучий и правдивый язык от местечковых ударений. Впрочем, Ленонид Осипович не виноват. Он пел то, что ему рекомендовали реперткомовские искусствоведы. А что касается автора слов этой известной военной песни поэта Владимира Дыховичного, то к нему, во избежание фонетических и прочих языковых ляпсусов, прикрепили шефа. И получился довольно-таки популярный в свое время еврейско-эстрадный дуэт:Дыховичный и Слободской. Вдвоем они не стали писать лучше, но, что правда, с  русской фонетикой жили в ладах.
Да простят меня  блистательные русские композиторы-песенники Дунаевский, Кац, Блантер, Баснер, Островский, Фельцман – хотите еще? …Братья Покрасс, Френкель, Фрадкин, Колмановский, Колкер, Шаинский – всех не перечислить! Не о них речь. Я в музыке ни до ни ре. Моя слабость - поэты. Не просто поэты, а по сугубо личным причинам русские поэты с клеймом пятого пункта. Первым их них обратился к жанру массовой песни несгибаемый оптимист Александр Ильич Безыменский, автор небезызвестной “Молодой гвардии”:

Мы юности не знали
В тенетах рабских пут.                                            

Не только юности не знали. По русский язык не знали лучше за отстающего школьника. И прокладывали себе путь в литературу штыками и картечью. Или же пулеметной дробью, как М.Рудерман в песне о тачанке:

И врагу поныне снится
Дождь свинцовый и густой,
Боевая колесница,
Пулеметчик молодой.

По-русски надо было сказать снятся, во множественном числе. Но ради хорошей песни можно и пренебречь правилами грамматики! Да и пулеметчик-то, видимо, был не особо меткий, оплошал, промахнулся, не уничтожил неприятеля. После его пальбы врагу сны снятся. В живых остался враг. Выходит, оклеветал товарищ Рудерман доблестную Красную армию.

А еще был прожужжавший уши марш “Все выше”, продукт коллективного творчества П.Германа и Ю.Хайта:

            Бросая вверх свой аппарат послушный...

«Не у всех послушный», - любила повторять под хмельком моя дальняя родственница Доня, с укором косясь на своего неказистого мужа Яшку-цидрейтера (недотепа, перев. с еврейского - М.Т)

Несколько популярных песенных текстов написал лауреат Ленинской премии Михаил Аркадьевич Светлов. Его вдохновляли воспоминания о гражданской войне и о девушке, с которой поэт познакомился в прифронтовой Каховке:

Ты помнишь, товарищ, как вместе сражались,
Как нас обнимала гроза?
Тогда нам обоим сквозь дым улыбались
Ее голубые глаза.

Поэтический образ не удался – слишком бледны краски. Вместо ностальгической картинки, налицо поклеп на советских женщин. Боевая подруга сразу двоим строит глазки, которые в дыму почему-то не слезятся, не зажмуриваются, а улыбаются. То ли дым не шибко густой, то ли эти голубые глаза никогда дыма настоящего не видели. И гроза не страшит, не душит, а всего лишь обнимает, как легкомысленная барышня в преддверии более тесных взаимодействий.
Вообще-то, когда Михаил Аркадьевич был еще просто Миша и вступал в комсомол, его фамилия была Шейнкман. Нейтральные имя-отчество вполне могли сойти и вашим и нашим, а вот фамилия Шейнкман явно не вписывалась в печатные полосы. Не поэтическая фамилия. Так Шейнкман стал Светловым и в награду за доверие написал знаменитую песню-балладу “Гренада”, где

Хату покинул,
Пошел воевать,

чтобы в дальней незнакомой стране насильно провести аграрную реформу. На войне без жертв не обходится, и один из однополчан автора пал на поле боя. Однако,

Отряд не заметил
Потери бойца
И Яблочко-песню
Допел до конца.

Лично я не хотел бы служить в таком отряде. А что Шейнкман-Светлов? Он видел, как «пробитое тело наземь сползло» с седла боевой лошади. Упавший еще был жив. Его губы шептали название чужой страны, где он бесславно погибал. Но поэт-романтик не поспешил на помощь умирающему товарищу. Он продолжал петь вместе с отрядом. С кем поведешься, от того и наберешься.

Мой приятель, поэт-алкоголик областного масштаба Альфред Пряников, однажды напечатал стихотворение в том же номере московской газеты, что и Светлов. По такому славному поводу Альфред решил навестить мэтра. И Светлов его не только не выгнал, а даже использовал предлог, чтобы вытащить из утайки бутылку столичной. Альфред был по национальности манси. Светлов ему посочувствовал и сказал, что русская советская литература неохотно выделяет на своих нарах места для инородцев. Если манси оставят в бараке, сидеть ему у параши. А еврей и того не получит. Его при первом удобном случае вышвырнут на мороз. «Не нужны мы им, ни ты, ни я». Во время приязненной беседы двух захмелевших поэтов в комнату вбежала возбужденная жена Михаила Аркадьевича с воплем: «Надо что-то делать, твой любимый сынок только что выпил чернила!» Светлов среагировал в мгновение ока: «Пусть закусит промокашкой».
Я сказал Альфреду, что не верю ни одному его слову, что все это он придумал неизвестно ради чего. Пряников оскорбился, сам допил из горлышка, забрал подаренный мне экземпляр газеты и ушел. О своей встрече со Светловым, в основном, о промокашке он потом рассказывал всем, кто соглашался его слушать.

Первым «настоящим» поэтом, с которым я пообщался тет-а-тет, был Михаил Львович Матусовский. Где-то в 1958 году в Ивановской областной филармонии выступал композитор Василий Павлович Соловьев-Седой. Он привез с собой двух молоденьких певичек и Матусовского. Тот же Пряников, который знал все обо всех, с ухмылкой сказал мне, что певички распределены неравномерно – обе для Соловья, что в богемных кругах композитора за беспечное мужское  хобби втихомолку прозвали Соловьев с Елдой.
Михаил Львович выступал во втором отделении, когда композитор, вежливо попрощавшись с публикой, ушел и прихватил одну из певичек. Из выступления Матусовского я только и запомнил, что у него с Василием Павловичем были разногласия по поводу названия песни “Подмосковные вечера”. Соловьев-Седой хотел, чтобы вечера были Ленинградскими. После длительной творческой полемики Матусовскому все же удалось отстоять свою точку зрения, и вечера остались подмосковными по месту жительства автора слов.
В песнях Матусовского «каки» было ничуть не меньше, чем у его прославленных коллег:

Даже солнце светит по-особому
С той минуты каку видел я...

…В песне о Красной площади:

Быть может, вновь века минувшие
Перед тобой опять встают.

Не без влияния таких вот жизнерадостных песен усваивали русский язык ровесники «Великого октября» и их дети. Некоторые из них вновь-опять хотят вернуться к старым песням. Их не смущает неряшливая стыковка: вновь-века.
К моменту встречи с Матусовским я учился на третьем курсе Ивановского медицинского института, часто печатался в областной молодежной газете и видел себя в будущем не Пироговым и не Боткиным, а этаким улучшенным Матусовским. Не помню, кто меня представил Матусовскому. Он согласился поговорить со мной после концерта по дороге в гостиницу. Он еще должен был позвонить в Москву, и я поплелся за ним на междугородную телефонную станцию. Ему, а мне тем более, не пришло в голову, что позвонить в другой город можно иным способом, например, из гостиничного номера. Был не морозный зимний вечер. Под городскими фонарями, как мошкара, беспорядочно кружились мелкие снежинки. Через каждые двадцать-тридцать шагов Матусовский останавливался, чтобы очистить от снега роговые очки. Он попросил меня что-нибудь почитать, но уже через пару минут перестал слушать и принялся бубнить скучную лекцию на тему «что такое хорошо и что такое плохо». Посреди лекции он ни с того ни с сего сочувственно глянул на меня и доверительно сказал, что я учусь прекрасной профессии, что мне, черноглазому, петь не полезно и даже опасно. Врач – это совсем другое дело, врач – это для жизни надежней, чем поэт. После такого вот лирического отступления он продолжил свою нудную лекцию. Мне это стало надоедать и, пользуясь паузой, когда он в очередной раз протирал очки, я, на минуточку забыв, с кем честь имею, саркастически продекламировал:

А рассвет уже все заметнее,
Так, пожалуйста, будь добра...

- Это как прикажете понимать? Намек, чтобы перестала упираться и согласилась пока еще темнота окончательно не отступила?
Я был похож в этот момент на литературного сотрудника нашей молодежной газеты “Ленинец” Леонида Яковлевича Кудрина, когда тот разговаривал с каким-нибудь полуграмотным колхозным поэтом, специально приехавшим в областной центр. Матусовский не обиделся. Он спокойно вернул на нос очки, хихикнул и вполне дружелюбно сказал:
- У вас, молодой человек, на языке растут колючки. Попробуйте писать эпиграммы. Должно получиться лучше того, что Вы мне сейчас читали.
Удачи Вам, - он протянул мне руку в перчатке и после короткого пожатия с достоинством удалился восвояси. Первый знаменитый поэт, которого я по своей глупости незаслуженно обидел. В моем ранце была заготовлена для автографа недавно вышедшая в Москве книга стихов и песен Матусовского “Все, что мне дорого”.
Жаль, что книга осталась без автографа. Я возвращался в студенческое общежитие на Садовой улице и тихонечко напевал песню Матусовского:

Пусть поэты в нашем крае
Редко появляются,
И без них у нас частушки
Тоже получаются.

Одна из немногих его хороших песен. Без каки и прочих гадостей. Почему он это неуклюжее «тоже» не заменил ну хотя бы на «складно»? Думаю, что писал он в спешке, и не исключено, что под градусом. Позже он сам признался:

Как часто, пьянея от светлого дня,
Я брел наугад по весенним протокам...

Был бы трезв, ходил бы по суше, а не по протокам. А так и простудиться недолго, промочив ноги...

_______________________________________________________________________

Марк Тверской родился и работал в Киеве. Доктор медицинских наук. После нескольких удачных юношеских публикаций бросил писать стихи в первые «застойные  годы», так как мнение автора не совпадало с мнением редакции. С 1974 года живет в Израиле. Автор нескольких книг документальной прозы и сборников юмористических стихотворений. Публикации в периодических изданиях России, Израиля, США, Германии. В 80-е годы работал в США (fellow in research), где был награжден литературной премией и кубком «Малый Гарик». Член Союза писателей Израиля.

Главная  О журнале  К нашим авторам  Подписка  Архив  Ваше мнение  Контакты

© 2007 Международный журнал "ВРЕМЯ И МЕСТО". Все права защищены.