|
ВИКТОР БЕЙЛИС
КРУГОМ Я ОГРАНИЧИТЬ ЗАХОТЕЛ
(Отрывок)
Круг начинается там же, где кончается – где угодно. Надо только его
замкнуть. Мне, впрочем, безразлично, откуда начинать, потому
что я собираюсь лишь поставить границы чему-то
существующему, но как текучее – бесформенному. Данность
незавершена и несовершенна. Только вырвав ее из жизни, можно
сделать ее фактом. Только то, что имеет начало, имеет конец.
И только имеющее конец имеет также и начало. И лишь конечное
и не-безначальное обладает наивысшим пунктом – кульминацией.
Начало–апогей–завершение – это фигура (возможно, круг) и это
сюжет.
Я вырываю с мясом дымящийся кусок жизни. Что же это я делаю?
Умерщвляю, кладу пределы? Нет, я угадываю намеки. Жизнь
постоянно подмигивает авторам – вот возможность сюжета! Надо
только наложить рамки.
Тут начало, здесь конец – дальше все образуется само cобою.
Наивысший пункт обозначится независимо от воли создателя, и,
если его пропустит читатель, то разглядит проницательный
литературовед.
Вырванный из жизни кусок живет по своим законам, и,
возможно, единственный способ увековечить жизнь – это
придать ей сюжет, то есть,
вызволить из потока. Можно ничего не придумывать – только
зарегистрировать. Где-то – все равно где – начать и где-то –
безразлично где – закончить.
Все, что угодно, становится сюжетом. Необходимо лишь, чтобы
автор принял это как сюжет, угадал как сюжет или притворился,
что считает это сюжетом. А дальше – либо определенность
лишенного тайны детектива, либо загадочность смутной
музыкальной расплывчатости с ее переменчивыми ритмами и
несказанными задачами.
Как ты и хотел, друг, я описываю этот вечер. Он,
впрочем,
начался не на закате дня и даже не в этот день, а за двое
суток до него. Хотя и это нельзя назвать началом – истоки
теряются в веках и хитрых переплетениях случайностей,
приведших нас к признанию,
если не родства, то, по крайней мере, нашей связанности. Бог
с ними, с истоками. А просто – ты позвонил по телефону, –
пусть твой звонок и будет началом.
– Начнем, пожалуй!
О, не обольщайтесь: ваша воля ничего не значит – уже
началось, и пошло, и идет.
– Куда ж нам плыть?
– А по воле волн, куда несет. Не будем противиться, хотя
что-то плохо видно сквозь магический кристалл. И граней
кристалла не сосчитать, а уж сколько отражений, сколько
иллюзий и фантазмов, и волшебный туман, и струна звенит в
тумане. А вот струну узнаю –
виолончельная струна.
– Ну, рассказывай, – сказал ты, и такая готовность слушать с
напряженным вниманием звучала в твоем голосе, что я поневоле
всерьез принял твою просьбу и, не имея заранее
заготовленного повествования, стал говорить о глубоких
проблемах бытия, связанных с недоброкачественной погодой и
скверным климатом. Ты обеспокоился и встревоженно спросил:
– Что случилось?
Это ты вслух спросил, но я понял, что ты проглотил
сдерживаемое сострадательное восклицание:
– Боже мой!
– Боже мой, – подумал я, – он ждет рассказа, он не принимает
разговора о погоде. Надо что-то придумать.
– Слушай, – сказал я, – я только что читал "Кармен" и
представил себя на месте Хосе. Ух, не знаю, что бы я с ней
сделал!
– Ну, и что бы ты сделал? – спросил ты заинтересованно.
– Я бы ее зарезал, – ответил я находчиво.
– Не морочь мне голову, – Хосе и сам ее зарезал. Что же
все-таки случилось?
Ну, ладно,
сейчас я ударю его поддых, сейчас я ему выдам!
– Знаешь, – эдак вкрадчиво: – я не уверен, что мне нравится
в Германии.
Повисла тяжелая пауза,
и по твоему дыханию в трубке я почувствовал, что, пожалуй,
перегнул палку. С первых дней моего пребывания во Франкфурте
ты с видом глубочайшей личной заинтересованности спрашивал:
– Ну, как тебе Германия, как тебе немцы?
Мои увертливые ответы о великой немецкой культуре, о
немецкой романтике и обожаемой музыке тебя не устраивали. Ты
хотел, чтобы я говорил о людях, об обычаях (и справедливо),
но я ссылался (и основательно) на короткость опыта и слабое
знание языка. Сегодня я впервые позволил себе некоторую
определенность высказывания, и оно имело негативный смысл.
Но удар оказался нерассчитанно сильным, и я поспешил
смягчить его:
– Ты не понял: я не сказал, что мне не нравится Германия, я
сказал лишь, что не уверен, что мне здесь хорошо.
Слышу облегченный вздох и затем возмущение:
– Что же ты! Я же и спрашиваю: что случилось?
Час от часу не легче! Ну, так и быть!
–Я часто стал видеть один и тот же сон.
Чувствую на том конце провода сладострастные приготовления.
– Что за сон?
– Откуда он выходит – понять не могу. Он появляется. У него
напудренный парик, башмачки с золотой пряжкой, белые чулки,
сиреневый шелковый кафтан. Вид самый торжественный. Он,
важно ступая, доходит до окна и вдруг по-кошачьи ловко
взбирается по занавеске вверх и, слегка раскачиваясь,
достает ручонкой до висящих на стене часов и останавливает
маятник. В этот миг перестают тикать и мои наручные часы.
Наступает глухая тишина. Я слежу за его действиями, хотя
точно знаю их последовательность и смысл. Карлик спрыгивает
с занавески прямо ко мне на грудь.
– Мастер Иммануил, – пытаюсь произнести я, но лишь беззвучно
шевелю губами.
Он понимает, что я узнаю его, медленно кивает и с
размаху
вонзает мне в горло гипотетический императив, который,
как
карлик догадывается, для меня ощутительнее категорического.
– Я хотел бы с тобой поговорить, мастер Иммануил, – шепчу я.
Но он не обращает внимания. Он всегда молчит, как Будда.
Но что же он делает? Зачем? За что? В руке у него ножик,
которым он нащупывает рубцы – старые и свежие – от ран у
меня на груди.
Мне только казалось, что пулю сажали в другую пулю и что
рана у меня одна, но обновляемая. Карлик внимательно
исследует мою кожу и находит следы – еще и еще. Он проводит
по ним ножиком, и вскоре моя грудь покрывается паутиной
шрамов – нити и узелки образуют причудливый рисунок.
Мастер поднимает
ручонку, и рисунок обретает объем, нити стремятся
конусообразно к одной точке на повелительной ручонке, и на
моей груди, как на основании, вырастает подобие
телевизионной башни, и она транслирует для меня
мучительнейшую из передач: "Время, события, люди".
Ты успокоился и одновременно уютно уверился в своей правоте:
– Я же говорил: нечего было ставить тарелку на крышу. Сидишь
у ящика, смотришь Москву!
– Но ты забыл, – мягко возразил я,
–
что передачу
транслирует мастер Иммануил.
– Ерунда, – твердо отрезал ты, – тебе надо развеяться, и я
оставил тебе билеты на после-завтрашний концерт в своем
почтовом ящике. Можешь зайти за ними в любое время. Кстати,
ты слышал последнюю хохму Алика? Ха-ха! Я, говорит, не
русский – черт, как же он говорит? А, нет, я, говорит, не
еврей, а русский – черт, не помню! Ты знаешь что: ты позвони
Римме – она тебе расскажет. Нет, правда, позвони – очень
смешно! Вот прямо сейчас и позвони – посмеешься! Ну, пока!
Не откладывай, звони.
_______________________________________________________________________
Виктор
Бейлис
родился в 1943 г. в эвакуации в Байрам-Али (Туркмения). В
1961 году поступил в Институт восточных языков при МГУ.
Кандидат филологических наук, автор многочисленных работ о
культуре народов Африки. В 1992 году переселился
Германию, живет во
Франкфурте-на-Майне.
Книги прозы: “Реабилитация Фрейда - Бахтин и другие”,
“Завтрак на пленэре”, “Актеон”: М., Русслит.
1992 (Повесть,
рассказы,
пьеса).
Английский
перевод:
Victor Beilis.
The
Rehabilitation of Freud.
Bakhtin
and Others. Other Press,
N.Y.,
2002. Роман “Смерть прототипа, или портрет” был издан
московским
издательством
“Глас”
в
2005 г. Рассказы, эссе, статьи, рецензии, переводы – в
различных сборниках и журналах.
Главная
О журнале
К нашим авторам
Подписка
Архив
Ваше мнение
Контакты |
