ЛЕОНИД СТАРИКОВСКИЙ

СКРИПКА ГВАРНЕРИ
(отрывок)

Посвящается Л.Д.
 

День, когда Лёля впервые увидела скрипку, запомнился ей на всю жизнь. С утра он был обычным – серым, пасмурным зимним днем с затянутым тяжелыми мрачными тучами небом, в которое лениво, словно нехотя, поднимались черные дымы из многочисленных заводских труб, а оттуда, с неба, так же нехотя падал мокрый снег, безуспешно пытавшийся прикрыть неприглядность городского пейзажа. В такие дни в комнате раньше обычного зажигали свет, и тогда казалось, что день, не успев начаться, уже и закончился. Родители уходили на работу и оставляли пятилетнюю Лёлю одну в комнате, где они жили. Дверь запирали на ключ, который на всякий случай оставляли кому-нибудь из соседей, чаще всего бабушке Егорьевне – она давно не работала и почти все время проводила дома, выбираясь изредка в ближнюю лавку за продуктами или на угол к колонке за водой. За закрытой дверью в большой квартире с множеством соседей жизнь текла своим чередом, оставаться одной было не страшно, но скучно – Лёля давно переиграла во все свои куклы и игры, и даже в окно смотреть ей тоже надоело: ничего интересного во дворе не происходило.
Она уже готова была расплакаться, но вдруг в замочной скважине весело провернулся ключ, и на пороге появилась мама в занесенной снегом шубе и оренбургском платке, который ей недавно на женский праздник подарил папа. В руках мама держала черный, крытый дерматином сундучок-чемоданчик необычного вида. Лёля таких раньше никогда не видела. Мама отряхнула снег у двери, сняла шубу, накинув на плечи платок, с которым старалась не расставаться – так он ей нравился, – поставила чудной чемоданчик на стул и, очень тщательно протерев его от растаявших снежинок, неожиданно звонко лязгнула открывшимися блестящими замочками. Хитро поглядывая на Лёлю, всем своим видом давая понять, что сейчас произойдет что-то необычное, мама приоткрыла крышку и Лёля увидела темно-коричневую, отблескивающую лаком необычной формы вещицу с фигурными прорезями, какими-то натянутыми нитями и завитушками на тонком набалдашнике.
– Это скрипка! – сказала мама тихо и таинственно, словно это деревянное чудо было живым и она боялась его разбудить или напугать. – Ты будешь учиться на ней играть, доченька! Но сначала ей надо немного согреться, ее нельзя трогать сразу с мороза, – продолжала мама, любуясь скрипкой, как новорожденным ребенком.
Наконец, мама осторожно, будто стеклянную, извлекла скрипку из футляра, достала тонкую палочку – смычок – и, прижав хрупкую коробочку к своей тонкой шее с голубоватой жилочкой, пробивавшейся сквозь бледную кожу, провела им по натянутым нитям-струнам. И вот тут-то это самое обещанное мамой чудо, ожидаемое Лёлей с момента, как отворилась входная дверь, и произошло: раздался тонкий высокий звук, и из-под смычка полилась музыка, будто кто-то запел без слов печально и красиво, провожая кого-то в дальнюю дорогу, тоскуя, что, наверное, не увидит уходящего больше никогда.
Мама играла с закрытыми глазами, странно раскачиваясь, и Лёле стало страшно, что у нее может закружиться голова, и тогда она собьется, сделает что-нибудь не так, и эта волшебная печальная музыка, от которой в носу становилось щекотно, а на глаза набегали слезы, оборвется, кончится, и ее нельзя будет возродить снова. А Лёлина мама вспоминала в этот момент свое детство и своих родителей, от которых давно не имела никаких вестей. Ее мама мечтала увидеть свою дочь знаменитой скрипачкой, но мечта не сбылась, так, может быть, Лёле суждено продолжить прервавшуюся музыкальную династию. Мама очень хотела Лёлю удивить и порадовать, но она не ожидала, что дочь так восторженно воспримет скрипку, приняв ее за настоящее чудо.
Может быть, с годами Лёля что-то и придумала, но тот день, когда она впервые увидела свою скрипку, она вспоминает как самый удивительный, незабываемый день в жизни. Это восхищение сохранилось в ней навсегда, его не смогла отбить даже многолетняя трудная и кропотливая учеба, в процессе которой другие дети теряли к инструменту всякий интерес, а кто-то даже начинал его ненавидеть.
В Березниковской музыкальной школе скрипачей было не много: большинство ребят выбирали аккордеон или домру с балалайкой, а девочек усаживали за пианино. Лёля выделялась прилежанием и способностями, Алла Львовна – ее преподаватель – говорила, что из девочки мог бы выйти толк, если бы она занималась еще больше, но после окончания пятого класса отца перевели на дальний рудник, с ним пришлось ехать и Лёле с мамой, и учеба в музыкальной школе на том и закончилась. Еще какое-то время девочка брала в руки скрипку, играла заученные этюды или пыталась самостоятельно разобрать что-нибудь новое по нотам, но вскоре инструмент забыла, и черный запыленный футляр с потускневшими замочками основательно устроился на шкафу.
Лёля выросла, окончила школу, уехала из уральского поселка, где работали ее родители, в славный город на Неве, поступила на филфак университета, и увлеклась литературой Западной Европы. Филолог – это вроде и не профессия, а, как говорил профессор Серебряков, просто образование: учишь языки, читаешь литературу, приобретая определенный вкус, опыт и знания, которые потом, если бог даст, применишь в жизни тем или иным образом. Лёле пришлось приложить полученные знания, устроившись экскурсоводом в Русский музей. Девушка она была любознательная, еще в старших классах начала рисовать и, хотя старалась свои рисунки никому не показывать, однажды как-то получила довольно-таки лестный отзыв от пожилого человека, подглядевшего из-за ее спины незаконченный рисунок Исаакия с набережной лейтенанта Шмидта.
Прохожий оказался профессором Репинского института, и его похвала означала очень многое. Он так и сказал: «Вам, девушка, определенно надо учиться, у вас, несомненно, большие способности». Лёле, видимо, только этого толчка и не доставало: уже осенью она поступила в институт имени Репина, продолжая зарабатывать на жизнь музейными экскурсиями, в том числе,  на английском и французском языках.
Однажды, когда она закончила экскурсию для небольшой группы студентов из Гвинеи-Биссау и пристроилась на широком мраморном подоконнике перекусить – со вчерашнего вечера во рту не было маковой росинки, – к ней подошел высокий симпатичный молодой человек и на русском языке, но с легким акцентом, выдававшим в нем иностранца, явно смущаясь, спросил разрешения с ней познакомиться. Лёле показалось его лицо знакомым, но Иржи – так звали молодого человека, аспиранта из Чехословакии – сам признался ей, что приходит в музей уже в пятый раз, чтобы видеть и слышать Лёлю. Так, несколько необычно (хотя, что необычного в том, что симпатичная девушка понравилась молодому человеку?) начался их неспешный роман. Иржи ухаживал долго и терпеливо, к тому времени как закончился срок его стажировки в России, они только-только стали целоваться.
Он вернулся в Прагу, и письма в непривычных длинных голубоватых конвертах стали приходить от него почти каждый день. Удивительное дело, но расстояние сыграло роль сильного притяжения, образ Иржи, хотя и несколько размывался, но его письма все больше и больше становились Лёле необходимыми: никому она не могла бы так полностью довериться, как далекому Иржику, с ним можно было смело делиться своими радостями и неприятностями, чувствуя, что ее понимают и поддерживают. Впервые у Лёли, кроме родителей, появился столь близкий и верный человек, а когда она неожиданно для самой себя влюбилась в молодого, но уже известного и популярного в Ленинграде художника, обратившего свое внимание на нее – скромную студентку третьего курса, то единственный, кому она написала об этой чудесной любви, был Иржи. Лёля и не подумала, какую боль причинило ему это письмо, полное влюбленного восторга, восхищения своим любимым и надежд на счастливое будущее.
Оказалось, что талант не выбирает тех, в кого он вселяется. И совсем не обязательно, что он – божий дар – достается хорошим людям. Нет, бывают и очень талантливые злодеи, обманщики, коварные или просто слабые и никчемные люди. В тот единственный год, когда Лёля парила на крыльях любви, переписка с Прагой чуть не угасла: письма Лёли были редкими и короткими – привет, привет, как дела, у меня все хорошо, обнимаю, Лёля. Но Иржи отвечал на каждое письмо подробно и, как ни в чем ни бывало, писал о своей жизни, но больше о Праге, которую он любил, как самое дорогое существо, считая родной город лучшим в мире.
Через год красавец-художник, обласканный властью и академиками живописи, бросил Лёлю и укатил за новыми сильными ощущениями на стажировку в Италию, напоследок нарочито грубо отрезвив любившую его девушку, чтобы не оставить ни капли надежды. Такая у него была терапия с хирургией.
Бедная Лёля, в глазах которой погас белый свет, посчитав, что жизнь на этом и кончилась, чуть было не наделала глупостей, но в самый последний момент, как это бывает только в сказках и редких, счастливо оканчивающихся историях, получила письмо Иржи, обычное доброе и обстоятельное письмо настоящего друга, который скучает и мечтает о встрече. В письме было приглашение приехать в Прагу на каникулы. Иржи и не догадывался, что Лёля забросила свой художественный институт и уже раздобыла целую упаковку надежного снотворного, чтобы хоть как-то, как она думала, отомстить бездушному и коварному красавцу-художнику, писавшего в этот момент этюды с видами Везувия и небрежно щипавшего сладкую гроздь розового муската.
Наверное, не скоро будут поняты и раскрыты тайны механизма, движущего человеческим сознанием, заставляющего совершать те или иные поступки, но только что готовая умереть Лёля вдруг очнулась и словно промытыми и враз прозревшими глазами увидела наивность и глупость своего чуть было не свершившегося самоубийства. Она в сердцах выбросила дефицитнейшее средство для крепкого сна и, успешно пройдя полосу препятствий на пути в красавицу Прагу, ранним августовским утром вышла на перрон Главного вокзала, где ее встречал взволнованный и совершенно счастливый Иржи. В руках он держал огромный букет бордовых роз, срезанных перед самым уходом из дома. В еще не проснувшихся бутонах, словно подчеркивая их красоту и свежесть, проблескивали капельки росы.
Эту прекрасную картину: счастливого Иржи, ставшего, как и подобает в счастливых историях и сказках, вскоре ее мужем и отцом двоих детей, и роскошный букет еще не проснувшихся нераспустившихся роз – Лёля запомнила на всю жизнь и рисовала в своих картинах десятки раз, каждый раз вспоминая (или придумывая?) новые и новые подробности.
Конечно, в жизни все было не так быстро и волшебно, понятно, что понадобились время, терпение, десятки официальных бумаг и разрешений, но зачем все это ворошить, когда, в конце концов, Лёля поняла, где ее настоящая любовь и как должна измениться ее жизнь, чтобы стать действительно счастливой. Несмотря на то, что многие пражане еще отчетливо помнили лязг гусеничных траков и смрад дизельных выхлопов советских танков, крошивших брусчатку доверчивой Праги, Лёлю приняли и близкие Иржи, и его друзья – простые чехи, среди которых Лёле предстояло жить и работать многие годы. И Лёля, полюбившая эту маленькую, по российским меркам, страну, а больше всего – ее древнюю столицу, отдала всю свою душу новой родине и семье.
Через несколько лет после ее переезда в Прагу к ней в гости выбрались и ее родители. Перед самым отъездом из дома мама сняла со шкафа запыленный футляр с забытой скрипкой: у Лёли родилась дочка и может быть ей, маленькой чешке с такими же карими, как у далекой русской прабабушки, глазами, суждено стать скрипачкой и исполнить наконец давнюю мечту ее бесследно затерявшейся в колымских снегах матери. Последней, кто знал подробности о появлении скрипки в их семье, была Лёлина бабушка. Она и унесла с собой историю о том, как великий князь из несчастного рода Романовых, перед самой своей смертью от руки решительного большевика, будучи короткое время в ссылке в Перми, услышал первые робкие пассажи начинающей ученицы и подарил эту скрипку маленькой девочке из подготовительного класса городской женской гимназии. Скрипку хранили как самую заветную святыню, хотя и держали в дешевом старом футляре. Сами потеряли и свободу, и жизнь, а скрипочка уцелела, перешла к дочери, потом к внучке, а теперь, даст бог, отвезем в Прагу к правнучке, глядишь, и не прервется тоненькая нить. 

Ехали не торопясь – поездом. Сначала двое суток до Москвы, а потом, погостив пару дней у старых университетских еще друзей в Новых Черемушках, с Белорусского вокзала отправились поездом в Прагу. Друзья провожали до вагона, и старый приятель, имея некоторый опыт заграничных командировок в страны дружественного соцлагеря, увидев черный потрепанный футляр скрипки, предупредил отца Лёли, чтобы он постарался не показывать сей предмет таможенникам. Вроде бы, как он слышал, на вывоз музыкальных инструментов надо оформлять специальное разрешение в министерстве культуры. Отец удивился, но принял к сведению: недаром прошел всю войну в полковой разведке. Скрипку не стали прятать в какие-то потайные места, а просто заложили, якобы небрежно, свернутым матрасом, на котором и просидели рядком все время, пока проходила паспортная и таможенная проверка. Все обошлось, и старенькая скрипка, вся в причудливых разводах потрескавшегося от времени лака, благополучно прибыла в Прагу.
Когда Лёлиной дочурке, названной в честь прабабушки-скрипачки Маргаритой, исполнилось пять лет, Лёля, как и ее мама много лет назад, извлекла маленькое чудо из потертого футляра и, коснувшись струн смычком, поразила девочку нежным неземным звуком.
Маргарита долго и старательно училась играть на скрипке и даже окончила музыкальную среднюю школу, но в новой жизни, когда казавшийся вековым «железный занавес» вдруг упал, и люди в Чехии получили возможность свободно ездить по всему свету, выбрала для себя профессию переводчика, с азартом осваивая один язык за другим. Скрипка в доме всегда была на видном месте, как, впрочем, и гитара Лёли, и флейта ее сына: им всем было не тесно в компании с черным концертным роялем, китовой тушей заполнившим все пространство большой комнаты. Бывало, Иржи, словно поднимая косой парус, открывал его крышку и садился за инструмент, Маргарита прижимала к подбородку свою скрипку, а за ними вступала переборами гитара и пронзительная флейта-пиколло. Правда, в последние годы такие музыкальные вечера стали большой редкостью – слишком сложной стала свободная новая жизнь.
Дети выросли, а состарившиеся родители, хоть и перебрались с сурового Урала поближе – в теплые приморские края на юге, но все же оставались далеко в России, от которой Чехия после «бархатной» революции, а за ней и другие страны Восточной Европы, как маленькие льдины, отколовшиеся от огромного ледяного поля, удалялись все дальше и дальше, стараясь поскорее забыть сорок лет недобровольного и тяжелого союза.
На самом переломе веков мама тяжело заболела. Лёле отец написал не сразу: не хотел ее зря волновать, все надеялся, что жена вот-вот поправится. Письмо пришло поздно – его обогнала печальная телеграмма. Собираясь срочно в дорогу, Лёля вдруг увидела скрипку, подаренную ей когда-то ушедшей навсегда мамой. Ей захотелось взять скрипку с собой, чтобы там, у могилы, сыграть их любимую вещь еще из первых, детских – Бетховенского «Сурка». Чтобы мама услышала этот последний привет и поняла, как бесконечно благодарна ей Лёля за бесценный дар – за жизнь и за все-все-все, что мама сумела ей дать.
Чтобы не опоздать, пришлось лететь самолетом. Вещей у Лёли практически не было: только небольшая сумка и скрипка. В «Шереметьево» на таможне Лёля беспрепятственно прошла «зеленым коридором», ей предстояло лететь дальше, и она очень боялась опоздать. Она успела. В тот печальный день южная природа, словно понимая и отдавая и свою дань уважения, непривычно притихла: море лежало бесконечным застывшим голубоватым зеркалом, отражая повисшие без движения легкие облака и ослепительную синь бездонного неба, деревья, чуть тронутые золотом и багрянцем, стояли, не шелохнувшись ни одним листом. Людей у могилы было немного (родители так и не сумели обзавестись здесь новыми друзьями, а из старых почти никого не осталось), но, когда над кладбищем раздались звуки одинокой скрипки, у всех так сжалось сердце, словно это не детский «Сурок» из-под смычка заплаканной Лёли, а величественный «Реквием» Моцарта звучал прямо с небес.
Уезжала Лёля с тяжелым сердцем: ей не хотелось ни на один день оставлять одинокого отца, но чтобы забрать его к себе в Прагу, надо было снова преодолевать полосу чиновничьих препятствий. Лёле было не привыкать к трудностям, она была сильной женщиной, но в этот момент, убитая горем, чувствовала себя совершенно без сил. Она не помнила, как ее посадили в поезд, как ушел куда-то перрон, не видела за окном ничего, хотя и не отводила от него глаз. Очнулась она только с третьего раза, когда ее бесцеремонно растолкала крупная распаренная женщина в серой, мышастой форменной одежде и огромной фуражке с идиотски загнутой тульей.
– Что везем, гражданка? Я вас спрашиваю?!
Лёля беспомощно огляделась и соседка по купе – милая простая женщина – пояснила ей громким шепотом:
– Таможня это! Белорусская таможня!
Лёля снова посмотрела в потемневшие от еле сдерживаемого гнева глаза грозной таможенницы и ответила:
– Ничего не везу, у меня нет ничего.
– Как это нет ничего?! – снова громоподобно вопросила представительница таможни. – Предъявите багаж к досмотру! – И, потеряв терпение, потянула Лёлю с нижней полки, чтобы осмотреть багажное отделение под ней. Лёля встала, откинула крышку и предъявила сумку и… скрипку. Таможенница заставила открыть сумку, осмотрела и даже ощупала вещи, лежавшие в ней смятым комом. Ничего не найдя, потребовала открыть футляр скрипки. Старые изношенные замки придушенно щелкнули и явили свету скрипку. Лёля испуганно взяла инструмент в руки, испугавшись, что таможенница начнет и его ощупывать и мять так же бесцеремонно.
– Это всего лишь скрипка, старая скрипка, а это смычок и канифоль, больше ничего здесь нет, – пояснила Лёля слишком уж испуганно и торопливо. Она видела, как уставшая от жары и духоты женщина закипает непонятным ей гневом. В дверь заглядывали любопытные пассажиры, чья участь уже была решена и дальнейший проезд милостиво разрешен вместе с проверенным и обложенным данью багажом. Тетенька в форме утерлась большим носовым платком и уже было собралась поворачиваться, чтобы выбраться из тесного купе международного вагона, как ее напарник – высокий худой мужчина, до сих пор молча наблюдавший за происходящим, строго потребовал из-за ее широченной спины:
– Предъявите документы, разрешающие вывоз скрипки за границу! – И сразу же, чтобы не терять время, прояснил невыполнимую деталь – от министерства культуры Республики Беларусь, а не от вашей российской конторы.
У Лёли не было никаких документов. Ей, давно отвыкшей от строгих советских правил на все случаи жизни, даже в голову не пришло, что для того, чтобы везти свою собственную скрипку с собой, нужны какие-то разрешения, да еще и из столь высоких инстанций двух сопредельных стран. Она еще помолчала, надеясь, что это шутка или какая-то ошибка, и смотрителям вот-вот надоест эта невеселая комедия, и они двинутся дальше по вагону, но высокий мрачный таможенник уже почуял слабину и отпускать с миром и по-хорошему не собирался. Он снова повторил свое требование, добавив в голос такого металла, что Лёля окончательно растерялась. А в таком состоянии она всегда начинала сильно заикаться.
Вот и сейчас, видя, что она не может ничего предъявить, не слушая ее сбивчивых невразумительных объяснений, таможенник прошел в купе, застегнул футляр со скрипкой и, взяв его небрежно под мышку, скомандовал Лёле идти с ним в таможенный пункт для оформления акта изъятия. От этих слов у Лёли подкосились ноги, но она мужественно собралась и пошла вслед за неторопливо шествующим цербером, остановившим ее на границе.
Вышли из вагона и пошли вдоль длинного состава, потом пролезли под вагонами соседнего, потом еще одного и поднялись на перрон. Чем дальше Лёля уходила от своего купе, в котором остались ее вещи, тем страшней ей было. Она спотыкалась в своих тапочках, в которые переобулась по домашней привычке в вагоне, и судорожно пыталась запомнить обратную дорогу и вспомнить время отправления поезда. Ее ввели в темный коридор и долго вели по нему. Лёле показалось, что это тюрьма, и ей стало еще страшнее. Наконец пришли в какой-то кабинет, где снова стали спрашивать о разрешениях, прерывая ее и без того сбивчивые объяснения о скрипке, о похоронах мамы, об оставшемся в полном одиночестве отце, наконец, о своем чешском гражданстве, что еще больше разозлило строгих таможенных начальников.
– Разрешений на вывоз инструмента у вас нет. Скрипку придется конфисковать! Можете забрать футляр и смычок, и эту, как ее, канифоль, тоже заберите. Подпишите здесь, здесь и здесь. Инспектор, проводите мадам на перрон, да поторопитесь, дамочка, ваш поезд скоро отправляется.
Было полное ощущение ужасного сна, в котором она попала в гестаповский застенок: те же интонации, та же форма с фуражками с задранными вверх тульями, то же ощущение бессилия и страха, лишавшего всякого сопротивления. Так хотелось проснуться, утереть липкий пот и убедиться, что это просто сон, но… э