СЕМЕН РЕЗНИК

ТЕВЬЕ-МОЛОЧНИК И ВЕК-ВОЛКОДАВ
О книге Юрия Слезкина "Эра Меркурия: Евреи в современном мире" 

"Какое, милые, у нас
Тысячелетье на дворе?"
Борис Пастернак

"Если суждены мне загробные муки,

то я, конечно, их уже отбыл."
Тевье-молочник из одноименной
повести Шолом-Алейхема

"Современная эра – еврейская эра, а XX век – еврейский век"
Таким эффектным утверждением открывается книга Ю. Слезкина*, профессора истории Калифорнийского университета, выходца из России.
XX век награждали многими эпитетами: век "войн и революций", атомный век, нейлоновый век, век космоса, век кибернетики, век-волкодав... И всем понятно, чем этот век заслужил такие названия, не надо ничего объяснять. А вот для того, чтобы сделать XX век еврейским, Ю. Слезкину пришлось произвести более пятисот страниц текста, наполненного парадоксами.
Один из ключевых парадоксов – отождествление евреев с меркурианцами, поклонниками одного из древнеримских богов, Меркурия – покровителя торговли, прибыли, хитроумия, кузнечного дела.  Автор словно бы не знает, что исторически евреи, прежде всего и сильнее всего, отличались от остальных народов тем, что принесли в мир веру в единого Бога, ценой великих жертв отстаивали свое право НЕ поклоняться языческим богам. Победа Рима над Иудеей привела к разрушению Храма, ликвидации еврейского (пусть вассального, но) государства и превращению евреев в вечных скитальцев. Вероятно, в те тяжелые времена некоторое число евреев покорилось победителям не только физически, но и духовно: порвало с верой отцов и стало просить защиты у римских богов, включая Меркурия. Но свою еврейскую идентификацию они утратили. А после того, как император Константин ввел в Римской империи христианство, языческие боги были низвергнуты и забыты. С тех пор никто в мире Меркурию не поклоняется. Причем здесь евреи, богов никогда не изображавшие; и причем здесь XX век?

Все, что хочет сказать Ю. Слезкин своей эффектной метафорой, сводится к тому, что евреи на протяжении веков землю не пахали, латифундиями не владели, в рыцарских турнирах не участвовали, жили преимущественно в городах, и их экономическая роль состояла в посредничестве между различными группами "апполонийцев". С этим, конечно, не поспоришь, даже если не искать заступничества языческих богов.
Так сложилась судьба изгнанников: когда главным богатством считалась земля, им не дозволялось владеть землей. Когда наиболее почетным занятием считалась война, их не подпускали к оружию. Селиться разрешали в границах специально отведенных кварталов (гетто), где они сидели друг у друга на головах. В цеха ремесленников, в купеческие гильдии их тоже не допускали, оставляя им то, чем "меркурианцы" коренных наций заниматься либо гнушались, либо не умели: мелочную торговлю и врачевание, кустарный промысел и управление имениями знати, содержание шинков и постоялых дворов, шлифовку алмазов и выполнение деликатных дипломатических поручений, взимание податей, арендной платы и ненавистное всем ростовщичество. Христианская религия, как, впрочем, и иудаизм, считали ростовщичество смертным грехом, да деваться многим евреям было некуда: либо занимайся богомерзким промыслом, либо помирай.**
Но любили их, как говорится, не только за это. "Добрые" соседи-христиане приписывали им похищения детей, отравление колодцев, их делали виновниками чумы, засухи, наводнений, любых напастей. От них ждали беды, ими гнушались, на них устраивали погромы. Их держали в постоянном страхе, а затем изгилялись над их трусостью, алчностью, заискиванием; словом, каждый мог вытирать о "христопродавцев" свои сапоги и лапти. Если евреи все-таки выживали на протяжении столетий, изгоняемые из одних стран и не впускаемые в другие страны, то благодаря вере в единого всемогущего Бога, а не в Меркурия.

Что же изменилось в XX веке? Может быть, все переворотилось, и "последние стали первыми"? Именно это утверждает автор книги.
Во введении Слезкин предупреждает: "Читателям, которым не понравится Глава 1, может понравиться Глава 2 (и наоборот). Тем, кому не понравятся Главы 1 и 2, может понравиться Глава 3. Читатели, которым не понравятся Главы 1, 2 и 3, вряд ли получат пользу от продолжения чтения" (стр. 11).
Прочитав все четыре главы, я задумался – к какой же категории читателей принадлежу. Мне очень понравилось, КАК написаны все главы, ибо они написаны с блеском. Но именно поэтому меня поразила та БЕСПЕЧНАЯ ВИРТУОЗНОСТЬ, с которой автор тасует колоду фактического материала, по ходу выбрасывая или пряча в рукав то, что ему не подходит, и превращая в козырных тузов мелочевку, которая удобно нанизывается на его шампур. Шашлык получился очень аппетитным, но... не  вполне съедобным. 

Самая большая и кульминационная глава книги (Глава 4, с. 266-478) носит название "Выбор Годл: Евреи и три Земли Обетованные". Три Земли – это Палестина (Израиль), Америка и Советская Россия, но о первых двух говорится скупо, ибо определяющим является "Выбор Годл" – одной из дочерей Тевье-молочника, героя известного произведения Шолом-Алейхема. Ее выбор, согласно выбору Ю. Слезкина, – Страна Советов.
Как знают читавшие Шолом-Алейхема, Годл вышла замуж за революционера Перчика и по примеру жен декабристов отправилась за ним в сибирскую ссылку. Там она и остается до конца повести. О том, что произошло с ней после ссылки, Шолом-Алейхем не сообщает. Слезкин экстраполирует ее судьбу, судьбу ее предполагаемых детей и внуков.
В будущей истории СССР, пишет Слезкин, Годл могла бы занять почетное место "участницы революционного движения" и даже "старой большевички", но она "никогда не попала бы в каноническую историю евреев XX века – на том основании, что большевичка... не может быть еврейкой, поскольку большевики были против еврейства (и поскольку "жидо-большевизм" был нацистской формулой). Внуки Годл – светские, обрусевшие и устремившиеся в Соединенные Штаты или Израиль, – принадлежат еврейской истории; сама Годл не принадлежит" (с. 267).

Надеюсь, читатель улавливает сарказм автора. Пафос его книги, и уж во всяком случае, кульминационной главы в том и состоит, чтобы утвердить, что Перчик, Годл и их дети принадлежат именно еврейской истории, как бы решительно они сами себя от нее не отделяли. Их личное отношение к еврейству роли не играет: в этом у них нет выбора. "Она (Годл), вероятно, никогда не вернулась бы в Бойберик или Касриловку, никогда не подвергла бы своих сыновей обрезанию, никогда не говорила бы на идише ни с один из своих детей (или даже с мужем, Перчиком) и никогда не зажгла бы свечей за субботним столом. Но она навсегда осталась бы членом семьи – даже после того, как переименовала бы себя в Елену Владимировну". (268).
Хотелось бы знать, что автор понимает под "канонической историей евреев". Я таковой не знаю. Мне, напротив, казалось, что литература о евреях – это сплошной разнобой: сколько авторов, столько и мнений.

С "жидо-большевизмом" у Слезкина тоже не все в порядке. Эту формулу изобрели не нацисты: они переняли ее у черносотенных элементов Белого движения, которые из пекла гражданской войны вывезли ее на Запад. А нынешние российские национал-патриоты вернули ее в Россию и уверенно ввели в обиход XXI века. По Слезкину, "жидо-большевизм" препятствует включению большевички Годл в еврейскую историю, мне же представляется, что как раз наоборот: именно благодаря этому замечательному термину в историю евреев вписывают больших и маленьких монстров, не имевших с Годл никакого родства. Еврейские корни "находят" у Берии, Дзержинского, Андропова, даже у Гитлера. А в этом году какой-то чудак пустил первоапрельскую шутку о еврейской о матушке Че Гевары, и эта благая весть со скоростью света разбежалась по интернету, потому что многие поверили!
Однако в главном я согласен со Слезкиным: хочет "Елена Владимировна" считать себя еврейкой или не хочет, – она остается Годл, членом еврейской семьи. Вопрос в том, почему вернув ее в дом Тевье, автор оставляет за порогом остальных его обитателей. Семья-то у Тевье – вон какая большая! Семь дочерей, а ведь еще и кузены где-то поблизости обитают. Годл, став в Сибири Еленой Владимировной, скорее уедет в Аргентину (как бабушка автора книги), нежели вернется в Касриловку, но родичи-то ее наполняют именно Касриловку.
Автор повествования о "еврейском веке" обделяет их своим вниманием, давая этому не лишенное остроумия обоснование. "О сионистке Хаве и американке Бейлке ... написано очень много. Еще больше написано о непритязательной Цейтл, которая – предположим – осталась в своем украинском местечке, чтобы быть забытой эмигрантами и их историками, избитой людьми Петлюры и Шкуро, перекованной большевиками (с помощью ее собственных детей), убитой – анонимно – нацистами и оплаканной – тоже анонимно – в литературе и ритуале холокоста. Иначе говоря, о жизни Цейтл написано относительно мало, зато очень много написано о ее смерти – и о роли, которую ее смерть сыграла в жизни детей Хавы и Бейлки" (с. 267).
Надеюсь, читатель снова улавливает саркастическую усмешку: зачем расписывать жизнь бессловесной Цейтл – о ней и так горы написаны; пусть не о жизни ее, которая никому не интересна, зато о смерти (холокост!), оприходованной потомками "сионистки Хавы" и "американки Бейлки": она (эта смерть) играет в их жизни важную роль, видимо, из нее хитроумные "меркурианцы" научились выкраивать неплохую прибыль. 

Слезкин представляет еврейство монолитным сообществом, спаянным внутренней солидарностью. Но если воспользоваться его литературным приемом и обратиться к повести Шолом-Алейхема, то еврейство в ней выглядит иначе. Оно расслоено на высшие и низшие классы, как бы "старомодно" это ни звучало. На что сам Тевье бедняк из бедняков, а цену себе знает: "До Бродского мне, конечно, далеко, но и ставить себя не во что я тоже не нанимался, потому что и сам я человек не из последних, и происходим мы, как жена, чтоб здорова была, говорит, – не от портных да не от сапожников".*** Тевье убит горем, когда его дочь Цейтл отвергает сватовство богатого мясника Лейзера-Вольфа и отдает руку и сердце полунищему портняжке Мотлу. (Не такое, оказывается, непритязательное существо – эта Цейтл). Тевье уступает по безграничной своей доброте и из любви к родному чаду, но заноза в сердце сидит долго: породниться с портняжкой для него унизительно.
С другой стороны, для Педоцура, разбогатевшего на подрядах мужа Бейлки, унизительно родство с молочником. Тщеславный фанфарон, он якшается с губернатором, мечтает стать на равную ногу с "самим" Ротшильдом, плебейство Тевье этому помеха. Он готов отвалить тестю любую сумму, чтобы тот убрался с глаз хоть в Америку, хоть в Палестину. Педоцур, по воле автора, разоряется и сам бежит от кредиторов в Америку, но какова судьба людей того же круга, которые не разорились и дожили до победы Великой Октябрьской Социалистической?.. В "еврейский век" они не вписались, и их в книге нет.

Была у Тевье еще дочь Шпринца, которая, по лаконичному замечанию Слезкина, "утопилась из-за несчастной любви" и потому тоже исключена из его экстраполяций. К Шпринце в повести сватается легкомысленный Арончик, отпрыск вдовы-миллионерши, но мать срочно вызывает своего брата, и после попытки откупиться от Тевье они бегут, как ошпаренные, увозя незадачливого жениха и даже забыв расплатиться за сыр и масло. Ну а если бы Арончик не был таким размазней, устоял перед нажимом родичей, и Шпринца нарожала бы ему детишек, – что стало бы с наследниками фамильных миллионов? Считанные счастливцы успели бы бежать из социалистического рая, бросив все, что имели, а остальных, вероятнее всего, прикончили бы в подвалах ЧК.

Теперь обратимся к Хаве, которая крестилась и вышла замуж за местного писаря Федьку. Потрясенный Тевье объявляет ее проклятой, умершей, но вычеркнуть из сердца не может и глубоко страдает. В конце повести, в тот момент, когда Тевье с овдовевшей дочерью Цейтл и ее детишками должен отправиться в изгнание, появляется Хава, и они бросаются друг другу в объятья. Это самая волнующая, символически наиболее важная и эстетически сильная сцена в повести. Она великолепна своей удивительно точной недосказанностью. Слезкин считает ее неубедительной, так как отпавшие от еврейства выкресты почти никогда не каялись и не возвращались к "избранному" народу. В то же время он считает возвращение возможным, напоминая, что некоторые из первых лидеров сионизма начинали "как социалисты-интернационалисты и поклонники русской литературы".
Тут сплошные натяжки. Ибо в повести Хава приходит к отцу, чтобы навсегда с ним распрощаться: евреев ведь изгоняют из села, а она – христианка, жена Федьки, остается. Она, как и ее отец (и как Шолом-Алейхем), не понимает, почему "Бог создал евреев и неевреев и почему они должны враждовать друг с другом". Никакого намека на то, что Хава ушла от Федьки и от своей новой религии, в повести нет.

Однако забудем про натяжки, или отойдем на время от "Тевье-молочника". Если не Хава и ее дети, то другие Хавы и их дети стали же деятелями сионистского движения. Так что эта линия еврейской судьбы должна быть рассмотрена. Но в книге Слезкина представлен только один, причем, не самый вероятный ее вариант.
Сионисты из дореволюционный России не мчались скопом в Землю Обетованную, куда выпроваживает Хаву автор "еврейского века". В то время острили: "сионист – это еврей, который берет деньги у другого еврея, чтобы отправить на них третьего еврея в Палестину". Уезжали туда, как и в Америку, в основном рядовые обитатели местечек, бежавшие от погромов, ненависти и нищеты. Уезжали и некоторые деятели сионистского движения, чтобы организовывать жизнь на новом месте, где "меркурианцам" предстояло превратиться в "апполонийцев" (пахарей).
Но большинство сионистов оставалось в России. Они занимались распространением своих идей, издавали книги и журналы на иврите, идише и русском языке, налаживали связи с зарубежными единомышленниками, вели переговоры с представителями власти, пытаясь заручиться их поддержкой или хотя бы нейтрализовать враждебное отношение к своему делу, организовывали учебные предприятия, чтобы готовить молодежь к будущей жизни в Палестине, а когда требовалось, то создавали отряды самообороны, чтобы противостоять погромам. Незадолго до Октябрьского переворота сионистские организации насчитывали около 140 тысяч "шекеледателей", а после переворота, почти совпавшего с "декларацией Бальфура", в которой правительство Британской империи официально поддержало притязание евреев на Палестину, число "шекеледателей" подскочило до 300 тысяч. Для сионистов это было триумфом.
Но при большевиках граница была замурована. Сионистская деятельность стала реакционной и контрреволюционной. Продолжать ее можно было в основном нелегально, со всеми вытекающими последствиями. Через что прошли эти люди, можно узнать, например, из автобиографической книги Товы Перельштейн.**** В ней приводятся сотни имен совершенно забытых героев сионистского сопротивления, вся жизнь которых, как и автора, прошла в тюрьмах, лагерях, ссылках и пересылках. Если судить по книге Слезкина, то этой ветви еврейской судьбы никогда не было.

А как после воцарения большевиков складывалась религиозная жизнь "богоизбранного" народа, массы которого продолжали верить в то, что их назначение – изучать Тору и выполнять 613 заповедей? Что стало с тысячами раввинов, моэлов, резников, меламедов и просто верующих евреев? С синагогами, превращаемыми в клубы, склады и отхожие места. Что стало с изданием религиозной литературы? С богатейшими библиотеками, в которых хранились тысячи бесценных книг и манускриптов. С возможностью соблюдать кошер, субботу, праздновать религиозные праздники, что близко касалось евреев, даже не очень религиозных, но дороживших традициями, унаследованными от предков. В "еврейском веке" такой образ жизни стал невозможен, но из книги Слезкина обо всем этом тоже не узнать.

А что произошло со светской литературой на древнееврейском языке (иврите), с писателями, творившими на этом "реакционном" языке? "Почти гениальному", по определению М. Горького, Нахману Бялику и некоторым его сподвижникам в начале 1920-х годов, по протекции того же Горького, удалось вырваться из Совдепии; не вернулся из зарубежных гастролей коллектив театра "Габима". Что же касается остававшихся (не по своей воле!) ивритских писателей, то они были обречены на немоту, их гноили и многих сгноили в ГУЛАГе, в числе других талантливейшего поэта Хаима Ленского, который из лагеря тщетно просил о заступничестве того же Горького, объясняя, что его единственная вина в том, что он пишет на языке Библии.
Литературе и искусству на идише поначалу повезло больше. Идиш даже поощряли, дабы внедрять в еврейские массы самое передовое учение. Но век его тоже оказался недолог, ибо "интернационализм" по отношению евреям означал, что у них надо отшибить память обо всем еврейском. Идишисты, которые поняли это с опозданием, кончили плохо.
Организация экономической жизни в местах компактного проживания евреев была подчинена той же сверхзадаче. Что стало бы с Тевье, если бы ему повезло и он не погиб в лихую годину "войн и революций" от петлюровских, деникинских или буденновских погромов? 200 тысяч его собратьев погибло, он мог быть одним из них; но допустим, что он уцелел. Если так, то единственную лошадку его реквизировали бы красные или белые конники. И коров тоже. Кормиться ему и оставшимся при нем детям-внукам было бы нечем, он должен был бы заняться куплей-продажей чего-то, а это было запрещено, за это расстреливали на месте или в подвале ЧК. (О том, как В.Г. Короленко пытался вступиться за двух таких "спекулянтов", да "опоздал" со своим ходатайством, известно из его знаменитых писем Луначарскому). Если бы все-таки коров у Тевье не свели со двора, то производить молоко, сыр, масло он бы мог, но, упаси Боже, не на продажу и даже не для прокорма своей семьи, потому что явились бы продотряды и конфисковали его продукцию. А если бы он что-то попытался припрятать (а он бы попытался, ему ведь палец в рот не клади!), то опять же мог получить пулю в затылок.
Но допустим, он пережил и это лихолетье – что дальше?

При нэпе он бы немного воспрял, ибо прямая угроза жизни отступила, купля-продажа перестала быть криминалом. Он перекрыл бы крышу на своем разваливающемся домишке, прикупил бы в кредит коров взамен павших от бескормицы и договорился бы "по хорошему" с фининспектором, дабы тот не задушил его дикими налогами на частника, которого власть вынужденно терпела, но третировала как врага. Тевье был бы лишен избирательных, а вместе с тем и всех человеческих прав. Ведь в стране "рабочих и крестьян" он не был ни рабочим, ни крестьянином, ни трудовой интеллигенцией. Типичный мелкий буржуин! Типичный именно для евреев: лишенцев среди них было 30 процентов, а в среднем по стране шесть процентов. Каждый третий еврей совершенно официально считался враждебным государству элементом. Это в разгар немилосердного "господства" евреев в Советской России, по версии Ю. Слезкина, А. Солженицына, В. Шульгина и очень многих их единомышленников.
Чем закончился нэп, хорошо известно.
В центре внимания историков и не историков – насильственная коллективизация сельского хозяйства, что и понятно: то было бедствие огромного масштаба. Иные авторы подчеркивают участие "еврейских комиссаров" в раскулачивании крестьян, торжествуют по поводу каждого еврейского имени, которое удается прямо или косвенно связать с этим злодеянием. О том, что еврейских "апполонийцев" столь же немилосердно раскулачивали и сгоняли в колхозы в северном Крыму и на Юге Украины, не вспоминают. В 1920-е годы советская власть (на американо-еврейские деньги) переселяла "на землю" еврейскую голытьбу из вымирающих местечек. Евреи становились крестьянами-единоличниками. Но пробил час, вернее год "великого перелома", и они в полной мере разделили участь своих русских и украинских соседей.  В поле зрения Ю. Слезкина эти "апполонийцы" попали, но он не прослеживает их судьбу (хотя среди них вполне могли оказаться внуки Тевье – дети рано овдовевшей Цейтл). Они ему интересны в контексте... яростной борьбы партии и правительства против антисемитизма (стр. 321).
Одновременно с коллективизацией происходила ликвидация нэпа, но об этом, в лучшем случае, упоминается вскользь, а о том, что среди раскулаченных нэпманов преобладали евреи, как правило, вообще не упоминается. 

Обойдя круг отпрысков Тевье, обделенных вниманием Ю. Слезкина, мы, естественно, возвращаемся к Годл. Слезкин безоговорочно записывает ее мужа Перчика и ее саму (уже не Годл, а Елену Владимировну) в коммунисты и поселяет их на Олимпе большевистской власти.
Очень уж это по-ленински.
Революционерами Ильич считал тех, кто смело шагал с ним в ногу. А кто сбивался с шагу, сразу: "иудушка Троцкий", "эта сволочь Луначарский". Так он ласково величал своих, но на чем-то споткнувшихся. Весь остальной спектр революционеров был контрой: "друзья народа", воющие против социал-демократов", "ренегат Кауцкий" и т.п.

К какой части широкого спектра революционных группировок принадлежал Перчик, в повести не сообщается. Оно и понятно: рассказ ведется от лица Тевье, а он в таких тонкостях не разбирался. А от этих тонкостей в большой мере