|
ДАВИД ГАЙ
СОСЛАГАТЕЛЬНОЕ
НАКЛОНЕНИЕ
Роман
"Сослагательное наклонение" можно отнести к образцам
исповедальной прозы, написанной на пределе эмоций, а нередко
перехлестывающей "за край". Повествование, подобно
космическому телу, свободно перемещается во времени и
пространстве. Ведется оно от автора и от лица героя,
журналиста и писателя Дикова (героиня в романе безымянна –
Она – и подчеркнуто пишется с большой буквы). Обе линии
причудливо переплетаются, перекрещиваются, но по сути это –
одна линия, подобно реке, вбирающей притоки.
Роман посвящен любви. Невероятным, беспредельным,
исступленным, жертвенным, безответным, безысходным,
бросающим вызов всем и вся предстает со страниц книги это
чувство!
Но роман не только об этом. Смысл его гораздо шире. Это –
глубокий, насыщенный точными и сочными деталями рассказ о
поколении, вошедшем в самостоятельную жизнь в 60-е годы
прошлого столетия. Людей этих разбросало по миру; одни
остались в России, другие, как герои романа, оказались в
эмиграции. Особое звучание, особую окраску придает книге
описание их жизни в Америке.
Роман "Сослагательное наклонение" вышел в свет
в начале августа 2007 г. в
московском издательстве "Зебра-Е".
Предлагаем читателям несколько фрагментов романа.
_______________________________________________________________________
Нью-Йорк встретил
Дикова следами укрощенной стихии, бушевавшей весь февраль. В
ту зиму девяносто шестого по Манхэттену предпочитали
передвигаться на лыжах. Невиданные снегопады парализовали
его, машины и автобусы стали обузой, и люди, тугими волнами
выбрасываемые из перегруженного, задыхающегося метро, шли
пешком, оскальзывались, вязли в сугробах, неуклюже, как
антарктические пингвины, переваливались на ходу.
Он попал в Нью-Йорк, когда природный катаклизм уже исчерпал
себя и остался в памяти обескураженных горожан как нечто
фантастическое и необоримое. Было самое начало марта, солнце
растапливало нагрубший потемнелый снег, на проезжей части и
особенно у тротуаров образовались лужи, машины обрызгивали
прохожих, те опасливо жались к стенам домов, изредка с крыш
падали сосульки, и пешеходы шарахались в обратную сторону, к
уличным бордюрам. А Диков в возбуждении, без шапки и шарфа,
в распахнутом пальто, слонялся по Бродвею, Пятой и Шестой
Авеню, Лексингтон и еще Бог знает по каким авеню и стритам,
шалый ветер прочищал легкие, он пил его до рези в зубах и
никак не мог напиться. Туфли его на тонкой подошве давно
намокли, он не обращал на это никакого внимания, вышагивал
по освещенным солнцем тротуарам и испытывал впервые за три
года иммиграции посетившее его в Америке счастье.
Биологические часы внутри него опять включились, затикали,
словно не веря чудной реанимации. Город-Рай на тихоокеанском
побережье, где судьба сподобила осесть сразу после приезда в
Америку, начисто убил в нем ощущение смены времен года:
весна походила на осень, лето - на зиму, постоянное ровное
тепло, вечнозеленая трава гольф-полей, вечноцветущие
растения, пальмы и какие-то незнакомые экзотические деревья
создавали иллюзию остановившегося движения природы. Каждый
день он лицезрел похожее, было жутковато, он не мог с этим
свыкнуться. Дожди выпадали редко, преимущественно в
январе-феврале, не было случая, чтобы длились более
двух-трех часов кряду. Для него дожди были маленьким
праздником в унылой, беспросветной череде совершенно
одинаковых дней. Как сумасшедший, он выбегал на улицу в
шортах, плясал под струями и издавал нечленораздельные вопли
пленника необитаемого острова, завидевшего в море
спасительный корабль.
Как-то, еще
в России, пришлось Дикову по газетному заданию побеседовать
с тогдашним... ну, скажем, одним из тогдашних лидеров
национал-патриотов, бородатым упитанным мужиком
старообрядческого вида, во время разговора пыхтевшим,
обильно потевшим и утиравшим платком лоб и лысину, звали его
Илья, и был он депутатом, весьма активным в политике, пока
не отошел в тень. Он только что вернулся из Америки и
костерил ее на чем свет стоит. "Что это за страна, где птицы
не поют, цветы не пахнут, собаки не лают, дети не плачут и
женщины не любят?.." Диков пробовал возражать: чего собакам
лаять, если их регулярно кормят; дети обихожены, а женщины...
Тут он пасовал, ибо не имел никакого личного опыта, как,
наверное, и его агрессивный в категорическом неприятии янки
собеседник. Диков всякий раз вспоминал его в Раю, когда
гулял по саду, не источавшему никакого аромата, даже от
кустов дивных роз, и не слышал никакого щебетания, ни утром,
ни вечером. Цветы действительно не пахли, а птицы не пели.
Природа была здесь со странностями, и с ними приходилось
мириться.
Диков
оказался в городе-Рае в начале лета 93-го. Попасть в Америку
оказалось много легче, чем он думал. Было бы желание.
Желание его было странного свойства - внутри словно
обрушилась несущая конструкция, поддерживавшая надежное,
обустроенное здание (во всяком случае, таковым оно ему
казалось). Держалось здание теперь на честном слове.
Обрушение произошло давно, на месте конструкции зияла ничем
не заполняемая черная дыра. Жить с ощущением пустоты
становилось все невыносимее, и Диков решился. Вышел на
правозащитников "Мемориала", хорошо знавших его, те свели с
русским - руководителем крупной американской организации по
правам человека, - и машина завертелась. Вызов на интервью
он получил в рекордно короткий срок - через год. А уж
попадание в город-Рай стало чистой случайностью - его взяла
под свою опеку одна из многочисленных местных синагог,
возжелавшая помочь беженцу из России.
Каждый день
Диков писал по статье в русские газеты и рассылал в издания
Западного и Восточного побережья. Статьи отдавали унынием и
беспросветностью, как и дни, проводимые в Раю, среди
великолепия, на которое обрыдло глядеть. Ежеутренне тупо
садился за компьютер и сочинял очередную бодягу про
российские или американские дела - про последние писал,
обложившись местными газетами и добросовестно переводя,
заодно пополняя словарный запас чужого, плохо дающегося
языка. Некая фирма из Москвы приплачивала несколько сотен за
мелкие услуги, которые он оказывал ей в Раю. Тем и кормился.
Бывали
недели, когда он носа не казал из дома, не видя живого
существа. Жизнь остановилась, куда бы он ни поехал и ни
пошел - все выглядело тем же самым, что и месяц, год назад.
И как парадокс - числа на календаре летели с невероятной
скоростью, не меняя смысла проживаемого - ничтожного и
бессмысленного. Людей вокруг него не было, то есть, они,
разумеется, были, но он часто не понимал их, а они его. Рай
оборачивался преисподней и уж никак не чистилищем. Прежняя
московская пытка, самоистязание, усугубленные постоянно
задаваемым себе вопросом - зачем он уезжает, на который нет
и не могло быть ответа, продолжались и здесь (только уже
бессмысленный вопрос звучал в прошедшем времени), в Раю, чье
название американцы произносят удивленно-восхищенно,
завистливо-трепетно, чуть ли не нараспев, с протяжным
вытягиванием звуков: и везет же живущим в этом баснословно
красивом уголке!
А уголок и
в самом деле дивный: не слишком жарко и влажно, хотя рядом
океан, песчаные пляжи, самый мелкий песок, почти пудра -
возле построенной больше сотни лет назад без единого гвоздя
гостиницы Коронадо (знаменитый "Some like it hot", в России
по-идиотски переведенный "В джазе только девушки", снимался
именно в Коронадо); ведущий к гостинице из города мост
напоминает изгиб лука с туго натянутой тетивой; над фривэями
- феерические развязки; развлекательные Бальбоа парк и
прибрежная деревушка, специально построенная для туристов,
гремящий на весь мир морской аттракцион с китами-убийцами
шаму; самое, наверное, богатое место на земле - ранчо Santa
Fe, то самое, где через год после приезда Дикова в одном из
домов-дворцов совершился массовый суицид десятков сектантов,
сознательно умертвивших себя. Нашли место, где это сделать...
И впрямь
город-сказка, город-мечта, в котором, мнилось Дикову, хорошо
удавиться.
Опекавший его парень из местной иммигрантской организации
однажды решил показать, как живут мультимиллионеры ранчо
Santa Fe. Было это в первые полгода пребывания Дикова в
городе-Рае, когда, выбитый из колеи, одуревший, оглушенный,
опустошенный, он особенно остро пытался доискаться до
первопричины своего бегства из Москвы. Собственно,
первопричину хорошо знал, но всякий раз искал (и не находил)
иные оправдания безумства. Они ехали по главным улицам мимо
частных апельсиновых рощ, бесчисленных теннисных кортов,
гольф-полей с озерами, где плавали лебеди, утки, пеликаны и
фламинго, выгонов для лошадей, площадок для конного поло,
побаиваясь свернуть в частные улочки, где проезд посторонним
строго-настрого запрещался. Здесь имелась своя полиция, свои
охранники, так что их выставили бы в два счета. И все-таки
рискнули, свернули в одну из улочек, обрамленную
толстоствольными эвкалиптами. Земля здесь была немеряная -
за невысокими заборчиками, частью из живой изгороди, и
демонстративно торчащими в ветвях придорожных деревьев
окулярами приборов обнаружения посторонних, лишь в самой
глубине виднелись строения, прятавшиеся среди все тех же
апельсиновых рощ, кортов, полей для гольфа, лошадиных
выгонов, озер, фонтанов, искусственных водоемов и прочего,
построенного за несметные деньги обитателями ранчо.
"Интересно,
кто же здесь живет?" - спросил Диков спутника.
- "Давай
остановимся и посмотрим". Парень притормозил у одного из
заборчиков с металлической табличкой у почтового ящика. На
табличке значилась фамилия владельца - Bender.
Диков начал хохотать как оглашенный, до колик, до
изнеможения. Это был его первый здоровый смех в Америке.
И всего-то ничего минуло, а будто вечность разделила ту и
эту жизнь. Помнится, собравшись на интервью в американское
посольство, Диков присел на скамейку возле высотки на
площади Восстания и закурил. Курить бросил в молодости, но
сейчас испытывал потребность в нескольких глубоких
успокоительных затяжках. Спокойствие не приходило.
Он держал в
руках папку с бумагами и вдруг подумал: а не выкинуть ли их
к такой-то матери в ближайшую урну? Вот она, совсем рядом, в
метре. И пойти на работу - впервые за многие месяцы с
немыслимым облегчением и удовольствием, и забыть как
страшный сон о существовании такой страны - Америка... Он
докурил сигарету, бросил чинарик в урну, с сожалением
оглядел ее пустое жерло - бумаги аккурат уместились бы, и
поплелся в посольство.
Молоденький клерк, совсем мальчишка, тонкошеий, с аккуратным
белесым пробором, исполнил ритуал - призвал говорить правду
и только правду. Диков поклялся не обманывать Америку, а про
себя злорадно подумал: будет тебе правда... К середине
беседы клерк глядел на него с плохо скрываемым изумлением и
опаской: такой тип ему отродясь не попадался. Откровенно и
внаглую издевается, на вопросы, заведомо требующие
положительного ответа: подвергались ли… получали ли отказ в…
испытывали ли… упрямо бубнит "нет". Он что, не понимает,
какую опасную игру затеял?! Окончательно сразило клерка
сообщение Дикова, что за границу выезжал раз двадцать, и в
капстраны тоже. А он всего лишь говорил правду и только
правду. С робкой надеждой получить отказ в статусе. Значит,
судьба такова. Да и как объяснишь клерку, что такое
антисемитизм и как он бьет, не в открытую, а исподтишка,
сколько мук и унижений надо испытать, чтобы добиться того,
что принадлежит человеку по праву ума, знаний, способностей,
наконец... Что он в этом понимает, прилизанный янки при
исполнении, действующий строго по инструкции...
Статус он
получил. Отпала последняя надежда остаться в России. Он
вступил в поток, и течение выбросило его на берег города-Рая.
К той поре он испытал два тяжелейших нокаута, последствия
которых могли сказываться долго, если не вечно (впрочем,
ничего вечного не бывает). После таких нокаутов боксеры
обычно вешают перчатки на гвоздь. Оба беспощадных удара были
связаны с Ней: первый нанес он сам - Ей и себе, второй - Она
ему. Отнюдь не реванш с Ее стороны (нелепо было бы даже
подумать), просто так вышло. Диков окунулся в Рай с
ощущением бессмысленности содеянного, безнадежности нового
существования и скорой гибели, в которой никто не виноват,
кроме него самого.
Через две
недели он заработал первые двести баксов наличными, написав
пять страничек о ситуации в России. Записи понадобились
адвокату, добивавшемуся политического убежища для дамы,
приехавшей в Рай в гости и не пожелавшей возвращаться назад,
в Питер. Потом пошли чеки из разных иммигрантских изданий.
Перо его оказалось кому-то нужным. Он регулярно писал в
Москву, в свою родную газету. Времена изменились - он уже не
был предателем родины, а назывался собкором по Соединенным
Штатам. И платила газета собкору долларов триста в месяц.
Тоже не кот начхал. Потом пришла пора открыть свой
журнальчик. Потом подоспели друзья - новые русские из Москвы,
им хотелось иметь представителя своей фирмы в Райском штате,
чем Диков и занимался, не слишком обременяемый их
поручениями. Он смог добывать хлеб насущный без унизительных
пособий, и это поднимало его в собственных глазах.
О Ней он не
думал. В отличие от Москвы, когда вставал, ложился и весь
день жил с Ней, находившейся далече, по другую сторону
океана, в Раю взрывоопасные воспоминания оставили в покое.
Впрочем, он обманывал себя. Воспоминания, безусловно,
присутствовали, однако он не давал им воли: едва начинали
поскребывать, как тут же перебивал их каким-нибудь действием:
лучше всего, приборкой по дому или игрой в шахматы с
компьютером. Действия помогали лучше, нежели попытки уйти в
совсем иные мысли, никак не связанные с Ней; с мыслями он
справлялся куда хуже.
До него доходили смутные сведения о Ее жизни в Нью-Йорке;
специально никого из общих знакомых - а таковые имелись - не
расспрашивал, не интересовался, получалось само собой. Он
знал: Она не против возобновить связь, теперь уже только
телефонную, легонько намекала на это тем самым знакомым, но
получала от них в ответ с его подачи - никогда, ни за что.
Он не хотел слышать Ее голос, потому что боялся. Боялся
снова сорваться, впасть в прежнее полубезумное состояние. А
он обязан оставаться психически твердо-устойчивым, иначе
крышка.
Дни его в
Раю влеклись своим чередом - похожие один на другой, как
времена года в этом замечательном уголке, предмете
вожделенных мечтаний тысяч замордованных обитателей
мегаполисов. Он избегал смотреть на себя в зеркало - лишь по
необходимости, когда брился, а когда все же сталкивался
взглядом с самим собой, долго не задерживался, видя замершие,
скучные, выцветшие, как у старика, глаза, резко
контрастирующие с гладкой, свежей, загорелой кожей живущего
в благословенном климате у океана. Это не была депрессия в
обычном ее понимании - он работал, писал, что-то делал. Это
была безнадега, полнее которой не бывает. Определялась она
сложным комплексом ощущений, переживаний, не вполне
понятными импульсами, одним из которых было зароненное
глубоко внутрь, необоримое стремление увидеть Ее. Диков не
сознавался себе в этом, однако было именно так.
…Она уже
ждала его, сидя в кресле и бросив на колени кожаное пальто.
Она порывисто поднялась навстречу, вполне официально кивнула,
как пациенту или родственнику больного, и первой вышла из
помещения, в котором работала, увлекая его за собой. Никаких
объятий, поцелуев - заранее предупредила об этом. На
парковке они сели в ее машину. Диков попытался обнять Ее,
Она отстранилась - условились же...
Они ехали по вечернему утихающему городу, он видел Ее
профиль, изредка Она полуоборачивалась и кривила губы в
странной, какой-то новой для нее, укоризненно-сожалеющей
полуулыбке. Укор - кому?, сожаление - о чем?.. Глаза же при
этом смотрели настороженно-изучающе, точно в ожидании
подвоха. Они обменивались незначащими словами, у Дикова было
ощущение, что едут в никуда, просто катаются, но вскоре
выяснилось, он ошибался, недооценив свою спутницу. Маршрут
был Ею разработан заранее.
- Купи вина,
- попросила-приказала Она и притормозила у бордюра. Напротив
была ликерка. Он забежал внутрь и взял французское Мерло.
Наверняка нет штопора, надо откупорить в магазине, подумал
он. И потом стаканы... А, будем пить из горла! Пожилой
продавец-китаец удивился просьбе открыть бутылку здесь и
сейчас. (Диков тогда не знал, что просьба эта в Америке
противозаконна). Тем не менее, китаец пошел ему навстречу.
Пробка была вынута из горлышка и слегка вставлена туда.
Бережно прижав бутылку, уложенную в пакет, он сел в машину.
- Где будем пить, в машине? - на всякий случай
поинтересовался.
- В другом месте.
Они подъехали к невзрачному двухэтажному кирпичному строению,
оказавшемуся мотелем. Это не был роскошный калифорнийский
мотель с паркингом на полсотни автомобилей, рестораном,
баром и бассейном - захудалое пристанище от силы для трех
десятков машин, да и тех стояло в несколько раз меньше. Ни
баром, ни рестораном, ни тем более бассейном тут не пахло.
Сюда приезжали совсем для других надобностей.
- Пойдешь первым и закажешь комнату, - по-деловому
произнесла Она, оставив за собой право руководить и
подсказывать. - Потом вернешься и назовешь номер. Я приду
через пять минут.
Удовольствие воспользоваться комнатой стоило тридцатник.
Диков заполнил листок, вписав вымышленную фамилию, кажется,
Bill Mudakov, и несуществующий адрес. Отдававший ему ключ
патлатый латинос даже не взглянул на листок. Комната
оказалась на втором этаже. Навстречу ему по коридору прошли
две пары, похоже, мексиканцы: совсем молодые щенята и старик
с девчонкой-проституткой.
Комнатушка метров в десять выглядела весьма убого. Мебели не
было никакой, за исключением стола с горкой бумажных
стаканов и, естественно, кровати с не очень свежим на вид
бельем и вафельными, с парой дырок, полотенцами, похожими на
те, которые пользовали посудомойки советских столовых.
Единственным украшением интерьера служило висевшее над
изголовьем кровати зеркало.
Она бросила пальто на кровать, мельком оглядела комнату, на
мгновение поджала губу и, поменяв озабоченное выражение лица
на бесшабашно-бедовое, подошла к нему. Они обнялись и
поцеловались…
- Ну, здравствуй! - выдохнула, наконец, Она и отстранилась.
Теперь
Диков мог как следует рассмотреть Ее. Они не виделись четыре
с лишним года, с октября 91-го. Время не имело над Нею
власти, может, чуть поправилась, прибавила в талии, заметно
больше стала грудь, в остальном - все та же, высокая,
порывистая, легкая в движениях, единственно, на щеках и
подбородке свинцовая пелена усталости, не скрадываемая
пудрой и румянами, и в темно-каштановых прядях волос, у
самых висков, чуть заметно пробивалась седина. Никто бы не
заметил, а он заметил и потянулся поцеловать нежные височные
завитки. Но и Она тоже заметила.
- Да, представь, совсем стала седой, краситься надо каждую
неделю. Прозвучало не то чтобы упреком, а легким
напоминанием о том, что не такая уж молодая женщина с
престарелой больной матерью, ребенком и мужем, который
далеко еще не определился с работой (дела мужа были
затронуты мимоходом в машине), одна тянет воз.
Они выпили
вина и сели на край кровати. Разговор не клеился. Выпили еще
- ничего не изменилось. Диков не отдавал себе отчета, хочет
ли Ее в эту минуту. Все выглядело не так, как миллионы раз
представлял, разыгрывал, воспаляя воображение. Это
напоминало ситуацию, когда муж, выйдя из тюрьмы, не видел
жену долгие годы, и им предстояло обнаружить, установить
прежнюю связь в соитии, от которого они отвыкли, и оттого
оба медлили, страшась не только не приблизить эту связь, но
навсегда потерять ее. Он был бы признателен Ей, если бы
сейчас ничего не состоялось, не произошло, просто поговорили
бы и разошлись. Могли бы, но не стали
-
с о с л а г а т е л ь н о е
наклонение было сейчас более
чем уместно. Похоже, у Нее мелькнуло то же желание, но
что-то боролось в ней, мешало его осуществлению. Так они
сидели с минуту. Она встала и с вызовом, злостью - на него,
на себя? - скомандовала:
- Пойдем отсюда, мне здесь не нравится.
______________________________________________________________________
Давид Гай -
журналист, писатель.
Немало лет проработал в газете "Вечерняя Москва". В 1993
году эмигрировал в США. Живет и работает в Нью-Йорке. Его
перу принадлежат около двух десятков книг. Среди наиболее
известных – роман "До свидания, друг вечный", повести "День
рождения" и "Телохранитель"; документальное исследование
"Вторжение" - о войне, развязанной Советским Союзом в
Афганистане, и "Десятый круг", посвященное жизни,
борьбе и гибели в годы войны Минского гетто (недавно книга
вышла в США на английском языке под названием "Innocence
in
Hell").
В последние два года в Москве изданы две новые книги Давида
Гая: роман "Джекпот" и сборник документальных очерков о
крупнейших авиаконструкторах "Небесное притяжение"
Главная
О журнале
К нашим авторам
Подписка
Архив
Ваше мнение
Контакты |
