МИХАИЛ ГОЛУБКОВ

 СОЛНЕЧНАЯ АКТИВНОСТЬ В МАРТЕ
частные хроники 1952 года

 - Привет бойцам идеологического фронта! - Тоня Грачева, пробираясь между письменными столами к платяному шкафу, расстегивала зеленое шерстяное полупальто, сшитое соседкой-портнихой по картинке с американского буклета. Лихо заломленную беретку снять можно только перед зеркалом в углу: ну, конечно! Волосы-то как примялись! Даром что все утро в бигуди, на час раньше встав, будильник на шесть! Справившись с прической, Тоня подошла к окну - огромному, многостворчатому, в сложном рамном переплете, заклеенному пожелтевшей за долгую зиму бумагой.
- Ну что, открываем? Не замерзнете? - и дернула за веревку, распахивая фрамугу. Пропылившаяся бумага с хрустом поддалась, повиснув неопрятными клочками на деревянной раме, и засохшие комки старого клея, обрывки бумажной ленты посыпались вниз, на два стола у окна.
- Да тихо ты, неугомонная! - заворчала Инна, стряхивая мусор с рукописи. Ей было трудно абстрагироваться от разговоров, смеха, бесперечь звонящих редакционных телефонов, а тут еще эта вековая пыль не то с потолка, не то от окна. Подула на листы - сдуть не получилось, стряхнула машинописную страницу, наполовину выправленную чернилами и карандашом, и комки клея с обрывками бумаги оказались на чернильном приборе толстого стекла и, похоже, в чернильнице. Опять погрузившись в процесс редактирования, сунула железное перо на овальной деревянной ручке в чернильницу, подцепила бумажный клочок с уже размокшими комочками клея, и на странице появилась живописная клякса причудливой формы, в центре которой задиристо выгнулся бумажный клочок, прежде желтый, ныне ярко фиолетовый.
- В машбюро. На перепечатку. За свой счет. Двадцать пять копеек страница, – меланхолично произнес Яша, явно борясь с искушением стряхнуть пепел от папиросы на кляксу, обретающую все новые очертания.
- Ничего, будет тебе за свой счет! - Когда Яша вышел, Ада подскочила к шкафу и достала свернутый в трубку широкоформатный лист. - Смотрите, сегодня утром в отделе распространения выцыганила, списывали на полиграфический брак. – Она прикрепила плакат на стене. Его содержание трудно было назвать оптимистическим: на переднем плане в черной пепельнице, напоминающей гроб, извивались гигантские папиросные окурки, зловоньем сизого дыма обволакивавшие массивный лошадиный труп с неестественно вспухшим животом и раскоряченными копытами. Трагическую гибель несчастного труженика полей комментировала красная эпитафия, выведенная аккуратным почерком отличника и создающая композиционную целостность плаката: "Капля никотина убивает лошадь". Внизу, уже черным, но достаточно крупным шрифтом, значилось: "Госкультпросветиздат", и ниже, мельче: "1952 г. Тираж 100 000 экз."
Когда Яша вернулся, в комнате воцарилась неожиданная тишина. Инна, Ада и Тоня, юные красавицы научно-популярной редакции Государственного издательства культурно-просветительной литературы, встретили единственного своего коллегу-мужчину полным отсутствием внимания: Тоня листала журнал поступления самотека, Инна сушила кляксу на ярком мартовском солнце, Ада точила карандаши. Не заметить плакат было нельзя - слишком уж трагически взывали к отмщению задранные копыта. Яша заложил руки в брючные карманы и раскачиваясь с пятки на носок, стал рассматривать плакат, склоняя голову то вправо, то влево, делая шаг назад или вперед, как придирчивый зритель на выставке, оценивая, ну, право же, неплохое полотно, правда, со слишком уж дерзкой техникой, едва ли не буржуазно-импрессионистической. 

Окончив созерцание, он достал очередную папиросу:
- И кто же автор идеи? Ты, Тонь? Я угадал?
Но разбирательство не состоялось. На пороге показался главный редактор издательства.
- Здорово, архаровцы! - большой, с ореолом седых волос, Борис Александрович, Боб, как его звали за глаза, заполнил собой пространство редакционной комнаты. - Не ждали начальства? А то сидите в конце коридора, думаете, власть до вас не доберется? - Он был в неизменном твидовом пиджаке, синий галстук слегка стягивал воротничок рубашки, и с его обликом небрежно модного, не слишком молодого человека, контрастировали ботинки фасона "прощай, молодость!" на толстой микропорке. - Ну, наконец-то окна раскупорили! Давно пора! Свежий воздух! - и, как бы радуясь ранней весне, достал трубку в виде головы черта. О ней ходили легенды: трубка была трофейная, из какой-то немецкой коллекции в Кенигсберге, с ней Боб не расставался.
- Ну что, ребятки, сокращаться будем. Ничего не поделаешь - реорганизация издательства. Новое штатное расписание.
- И кого сократим? - с наивным равнодушием спросил Яша.
- Как кого? Да вас всех, космополиты безродные. И меня с вами заодно. И Тоньку так, до кучи, если среди вас затесалась…
- Веселенькая перспектива, - отозвался Яша. - Ну, ты уж, Тонь, не волнуйся, ты у нас являешься представителем руководящего народа, самого передового и прогрессивного, как сказал товарищ Сталин.

- Ну, ладно, штатное расписание еще не утверждено, может, что и придумаем. Постараюсь. Но не обещаю. Так что особо не надейтесь, но и не размякайте. Чтобы мне за вас стыдно не было. Мне в ЦК наш инструктор говорит: почему у тебя одни евреи? А я ему: дайте мне зарплату в два-три раза большую, при приеме на работу буду смотреть на пятый пункт. А сейчас я смотрю, как работают. Так вот: если хотите, чтобы я боролся за штатное расписание, не выбивайте у меня из рук козыри: ни одной оплошности, ни одной помарки, ни одного ляпа! А тем более идеологической ошибки! - Боб шагнул к двери. - Антонина, ты ведь самотеком занимаешься? Совсем забыл, чего к вам на окраину тащился через весь коридор! Помнишь, Тоня, была месяца полтора-два тому заявка странная такая? Медик какой-то, хирург… Помнишь?
- Помню, конечно. Мы еще с вами смеялись. О трансплантации органов животных человеку, да?
- Смеялись мы, похоже, зря. У него поддержка в ВАСХНИЛ и в отделе науки ЦК. Они не то чтобы на нас давят, но хотят, чтобы мы разобрались. Квалифицированно… Черт его знает, может, действительно что-то в этом есть?
- Образец шикарного научного бреда, - меланхолически заметил Яшка.
- Скажите, пожалуйста! Яков Шайдер выносит авторитетное экспертное заключение! Куда там! А это ты читал? - и Боб вынул из кармана пиджака сложенную газету. - "Литературная газета". Слыхал про такую? Между прочим, и научный отдел там имеется. Так вот, месяц назад была опубликована статья нашего дорогого потенциального автора. А я газеты, в отличие от вас, дорогой Яков Ефимыч, не только читаю, но и никогда не выкидываю в течение, по крайней мере, года.  

Поэтому после разговора с друзьями из ЦК я этот номерок из подшивочки своей достал. Так… Вот, пожалуйста… Рубрика "Наука на службе человека". Статья "Новые органы, дающие жизнь". Автор Афанасий Эммануилович Шумелко. Чуть ли не восходящая звезда отечественной медицины. Нате, читайте, темные! - бросил газету на Яшкин стол и направился к двери. - И за какие такие грехи мне досталось возиться с этой бандой из научно-популярной редакции, - ворчал Боб про себя. - И чем Господа прогневал?
- Борис Александрович! Не так уж все ужасно с нашей бандой. Торжественно обещаем: с этим деятелем разберемся. Я заявку экспертам пошлю. Получим авторитетное мнение, - ответила Тоня.

- Да какой же эксперт в здравом уме ее одобрит? Кому это вообще можно посылать? Нет, давай так. Я его к тебе направлю. Поговори, попробуй объяснить...  Ну, что это, дескать, слишком смело, время опережает на столетия, мол, никто не поймет, и нельзя ли как-нибудь саму идею представить менее эпатажно, чтобы и нам, грешным, все внятно было? В общем, в долгий ящик, но не ссориться! - и вышел.
- А когда он придет-то? - спросила Тоня, выскочив в коридор за Борисом Александровичем.
- Да прямо сейчас и придет. Он у меня в кабинете сидит, а мне в ЦК надо ехать, все с этой реструктуризацией, будь она неладна! В общем, скажи: если хочет, чтобы мы с ним имели дело, пусть переписывает заявку. Сама пойми, как надо переделать, и ему объясни. Будь умницей!
- Ну, Антонина, ты медицинскую науку двигай, а мы как безродные космополиты пойдем обедать. По КЗОТУ каждый советский человек имеет право на часовой обеденный перерыв, - подал голос Яша.
- Тонечка, ну хочешь, я тоже не пойду? Чтобы тебе не было обидно? - спросила Ада.
- Идите, идите все, а то очередное снижение цен пропустите. Я сама управлюсь. Хоть час курить никто не будет, - и с озорной угрозой, будто выгоняя, помахала друзьям.
Тоня пробегала глазами журнал самотека, пытаясь припомнить заявку, когда у двери раздалось вежливое покашливание.
- Товарищ Грачева? Вы позволите?
На пороге стоял человек лет тридцати, худой, длинный и сутулый, будто немного согнутый, с уложенными бриолином волосами, в строгом костюме и белой рубашке. Ее ворот, густо накрахмаленный в прачечной и нелепо топорщащийся, стягивался галстуком: неумелый узел был непропорционально велик и приподнимал воротничок, образуя своеобразное жабо. Отсутствие женской руки, проступающее в каждой детали портрета, обуславливало некую нарочитость, будто человек хотел все сделать хорошо, но не умел, потому приходилось очень стараться.
- Разрешите представиться: Афанасий Эммануилович Шумелко, ординарный врач отделения общей хирургии Института усовершенствования врачей. - Посетитель прошел к столу, поставил стул прямо перед Антониной, будто на допросе, и присел, положив на колени черный дерматиновый портфель, большой и немодный. - Вам, вероятно, Борис Александрович рассказал о моей научной концепции?
- Да, в нескольких словах. И я читала вашу заявку…
- А мою статью в "Литературке"? Там ведь очень наглядно и популярно изложено.
- Да, пару недель назад, - сделала умный вид Тоня. - Сейчас я не припомню в деталях, но мне кажется, для заявки придется кое-что переделать. Слишком уж вызывающе выглядит ваша идея…
- Вот видите! Никто! Никто не может ее сразу воспринять! А между тем, это судьба всех научных теорий, коренным образом изменивших жизнь человечества! Ведь то, что я предлагаю - революция в медицине! И ведь как все просто! До очевидности просто! Но именно эта простота и смущает!
- Возможно, в проспекте будущей книги стоит обратить внимание на что-то более традиционное? И уже на этой основе предлагать… революционное? - Тоне стало смешно, и она широко улыбнулась, сдержав, однако, смешок.
- Вы, товарищ Грачева, человек от медицины, вероятно, далекий, а потому не отягощенный устаревшими догматами, которые гирями висят на руках и ногах врачей и катастрофически тормозят прогресс научной мысли. К тому же молоды и не обременены властью допотопных авторитетов, застилающих зрение многим моим коллегам. В то же время вы не чужды научно-материалистического взгляда на мир, хотя бы в силу того, что работаете в нашем советском издательстве. Неужели и вы встанете в ряды мракобесов от науки?
Он говорил ровным голосом, но это давалось с трудом. Пальцы нервно барабанили по черному портфелю с маленьким желтым замочком, желваки ходили ходуном, непропорционально большая челюсть, и без того выдававшаяся вперед, обретала откровенно угрожающий вид. Меньше всего в этот момент Тоне захотелось пополнить ряды мракобесов от науки. Однако сам вопрос еще оставлял шанс вступить в передовой отряд прогрессивно мыслящего человечества.
- Ну что вы! Вовсе нет! Напротив, руководство издательства всячески заинтересовано в популяризации самых передовых научных представлений. Вы обратились к нам совершенно правильно!
Эти слова произвели на посетителя ободряющее впечатление. Он чуть наклонился корпусом вперед, голос зазвучал проникновенно:
- Ведь очень просто: отчего умирает человек? От болезней. А что болеет? Органы! Различные органы! Печень, например. Сердце. Или почки. Или желудок. Или селезенка. Да мало ли что! И вы знаете, в чем состоит тупик современной медицины? Тупик сознания людей, занявших командные высоты в науке и тормозящих ее развитие? - И посетитель сделал двумя руками замысловатый жест вокруг собственной головы, призванный показать всю безысходность злонамеренного заблуждения ретроградов от науки. - В том, что они хотят эти органы лечить! Ремонтировать! Но ничего! Широкую поступь научного знания ничем не остановить! Прогресс сметает тех, кто стоит на его пути.
- А что же делать, если не лечить? - робко спросила Тоня.
- Как что? Помилуйте! Заменять! Заменять на другие, здоровые! Имплантировать! Вырезать старый и вживить новый! Вы спросите: а где же взять столько доноров? Вот здесь-то, в ответе на ваш вопрос, и состоит подлинная революционность идеи! Донорами должны стать животные. И не просто животные - в первую очередь, свиньи и бараны. Биологическая совместимость здесь наилучшая. Вы понимаете, какие поистине безграничные возможности перед советским здравоохранением это открывает? Подлинное бессмертие человека! Не будет причин смертности - больные органы тут же заменяются на здоровые, и так до бесконечности! - Глаза Афанасия Эммануиловича возбужденно блестели, он уже вплотную придвинулся к столу, корпус был устремлен к собеседнице, и Тоне приходилось несколько откидываться на спинку стула, отступая перед эмоциональным напором революционно настроенного ученого. - Вы понимаете теперь, почему мои идеи встречают яростное сопротивление в традиционной академической среде?
- Не вполне… Настолько интересная и… захватывающая перспектива…
- Вот именно! Захватывающая! Но ведь она камня на камне не оставляет от тысячелетней традиции врачевания. Не лечение, а замена! Как запчасти у автомобиля! У любой машины! Неужели вы думаете, что столь очевидная в технике мысль - не ремонтировать испортившийся агрегат, а заменять его - неприемлема в медицине? Конечно же, приемлема! Но что тогда будут делать наши терапевты? Представляете, целая армия врачей-терапевтов останется без работы! А традиционная хирургия? Да что там говорить, все направления медицины! Поэтому генералы от науки никогда не смирятся с моей идеей! Но скорая перспектива бессмертия человечества стоит того, чтобы за нее бороться! И я буду бороться, чего бы мне это не стоило!
 Неужели бессмертия? - спросила Тоня, почувствовав, что спинка стула уперлась в стену и отодвигаться от наседающего эскулапа больше некуда.
- Ну да! В конечном итоге, когда все органы изношены и нет смысла возиться с пересадкой каждого в отдельности, возможен и такой вариант: голова пациента пересаживается на туловище барана, и все! И человек живет, ибо все органы жизнеобеспечения новые! Я думаю, для вас очевидна связь моих замыслов с идеями Мичурина, который прививал одно растение к другому и получал замечательные результаты. Поверьте, и тут то же самое! Только человек живет на туловище барана! Это очень близкая перспектива!
- А если кто-нибудь… не захочет? Ну, жить в таком виде?
- Предрассудки! Вы знаете, общественное мнение очень консервативно, и наука намного опережает его, так что ваше соображение просто не стоит брать во внимание! - Он все больше и больше распалялся, и у Антонины не осталось никаких сомнений, что перед ней сумасшедший, притом явно в стадии обострения.
- А знаете что? Я вижу, вас не оставила равнодушной моя идея! Давайте я сделаю вас бессмертной! Именно вашу голову я пересажу на тело барана! Прекрасно! Медицинский эксперимент, который снимет все научные и этические сомнения в перспективности, целесообразности и гуманистическом пафосе моей идеи! Решено! Вашу руку, товарищ!
Тоня отдернула руку, думая о том, насколько быстро удастся выскочить из комнаты и не пора ли уже, а сама мямлила что-то вроде "Это очень интересно…" Дверь открылась и в комнату ввалился Яшка с бумажным кульком под мышкой и с неизменной папиросой в зубах. Никогда еще не был так приятен табачный дым Яшкиной вонючки!
- Нам, Тонь, тебя жалко стало. Я девчонок оставил в кулинарии поесть, а нам с тобой по булочке к чаю и по сосиске. Остыла, правда. Здрасте, - обратился он к Афанасию Эммануиловичу. - Вы нас извините, обеденный перерыв. Может, чайку с нами?
Посетитель сразу обмяк, лихорадочный блеск в глазах потух, азарт сменился апатией, он в изнеможении откинулся на спинку и с удивлением огляделся.
- Афанасий Эммануилович, напишите, пожалуйста, подробный план-проспект вашей книги. Это все очень и очень интересно… - уже более уверенно проговорила Тоня. - Вам недели хватит? Или чуть больше?
- Да-да… - произнес ученый-революционер. - Недели хватит. Или чуть больше. - Он поднялся на нетвердых ногах и вышел из комнаты, затем приоткрыл дверь и глядя на Антонину сказал: - До свидания! - И обратившись к Яше: До свидания…
- Чего это он у тебя пришибленный такой? Или ты его обидела чем? Отказалась договор заключать?
Тоня не смогла ответить. Просто глубоко и с облегчением вздохнула, наслаждаясь дымом чужой папиросы. 

*      *     *

Любовь Исааковна Рубинштейн всегда говорила, что любит читать газеты. Обращение к этой теме знаменовало, что день начинается хорошо и обещает быть вполне успешным. Это знали и домашние, начиная от мужа, Давида Соломоновича, сестры Идочки, дочери Адочки, заканчивая домработницей и по совместительству шофером Шурочкой. Это знали и аспиранты Любови Исааковны, и уже давно практикующие ее ученики: если утренний обход и консилиум начинался с краткого комментария "Известий", а то и с полемики с налетом профессорской фронды, значит, разгрома не будет и можно, благословясь, отдавать главу диссертации или обсуждать теоретические выводы из дневника наблюдений за восстановлением речевой деятельности после травматического поражения головного мозга. И интересоваться характером возможных обобщений.

- Шурочка! Где газета, голубушка? - слышался из столовой высокий голос Любови Исааковны. Она отодвигала от себя недопитую чашку дореволюционного фарфорового сервиза синего кобальта, почти прозрачную на свет, с сожалением поглядывала на высокий фарфоровый кофейник и белоснежный молочник, на печенье в резной хрустальной вазочке, которое уж никак не успеть попробовать, и опираясь на палку, тяжело поднималась из-за стола. - Час битый ехала с Покровки на Горького… По центру не проедешь, везде заторы и светофоры! Одно спасение - газета. Шурочка! Ты купила мне "Известия"? Давид, я ухожу, помоги…
Маленькая, худенькая, изгибаясь при каждом шаге всем телом, опираясь левой рукой на изящную и прочную бамбуковую палку, подаренную пару лет назад китайским нейрохирургом любимому учителю, Любовь Исааковна проследовала из столовой в прихожую. Она присела на банкетку, зашнуровывая высокие ортопедические боты, которые немного помогали ходить и делали боль, неизбежную при каждом шаге, чуть терпимее. В институте предстояло переодеть примерно такие же, только чистые, не уличные, и чуть другой формы, специально созданные для того, чтобы легче было стоять во время операции. "Это вы у себя в издательстве сидите за столом, как баре, - говорила она Адочке. - Я же работаю стоя! И это высокое служение!"
- Сегодня приеду часа в четыре. Идочка, не забудь подать обед. А вечером в Институт усовершенствования врачей. Две лекции, а потом консультации. Пошли, Шурочка! Ты ведь еще будешь машину прогревать час битый...
Как ни странно, спускаться по лестнице было легче, чем просто идти. Любовь Исааковна давно забыла, как можно передвигаться, не опираясь на палочку. Да и вообще нога чудом осталась при ней десяток лет назад: огромный омерзительной формы осколок разворотил все кости, какие только есть в человеческой ноге. И откуда он прилетел, треклятый? Вроде ни взрыва рядом не было, ничего похожего на бомбежку. Просто вышла вздохнуть свежим воздухом из операционной палатки, и упала как подкошенная. Ученики после операции накладывали швы - она в любой среде мгновенно обрастала учениками - и никто не пришел на помощь: она даже вскрикнуть не успела, сразу потеряла сознание. И взрыва никто не услышал, как будто и не было его, как будто рваное железо летает само по себе. Наверное, звук взрывов был для них тогда, десять лет назад, неразличимым фоном, как нудное жужжание мухи, которое не содержит смысла а потому очень скоро перестает различаться. Когда хватились ее и нашли, сразу на операционный стол, как раз освободившийся после раненого, которого сама только что резала. Хорошо, ногу спасли, собрали по кускам, хоть в таком виде, а своя осталась: на протезе оперировать было бы куда труднее.
Бежевая "Победа", купленная в конце сороковых на гонорар за книжку, в основе которой лежала докторская диссертация по основополагающим принципам современной нейрохирургии, стояла у самого тротуара перед старым барским особняком на Покровке, но еще предстояло преодолеть небольшой дворик с засыпанной снегом клумбой и тремя садовыми скамейками, дойти до забора чугунного каслинского литья и прошествовать в калитку, распахнутую сейчас настежь, ночью же запираемую дворником Ахметом на большой амбарный замок. Любовь Исааковна всегда машинально сравнивала тяжелые чугунные плетения московских узоров в покровском дворике, где ажурному забору перевалило за полтора века уж точно, а то и больше, и изящную чугунную вязь стиля модерн вокруг своего института в Первом Тверском-Ямском переулке, которой и полвека-то еще нет, и не знала, какому отдать предпочтение. Радость вызывали оба.
И машина, и шофер были вовсе не блажью, но суровой необходимостью. Без грубоватой Шурочки на блестящей никелированными молдингами, фарами, подфарниками, ручками "Победе" член-корреспондент Академии медицинских наук СССР, профессо